Последний дубль Декстера

Может, со мной что-то случилось? Возможно, – но как это узнать, если я не могу двигаться и ничего не вижу? Моя голова, борясь с болью, выдала-таки на-гора одну или две мысли, из которых кое-как склепала ответ: ты ничего не можешь узнать, потому что не способен двигаться и ничего не видишь.

Опять-таки хорошо, просто здорово. Я прямо светился от гордости. Целых две идеи, и я пришел к ним сам. Может, попробовать еще? Я сделал вдох, от чего мой затылок словно залило морем раскаленной лавы, но третья мысль ко мне все-таки пришла.

Двигаться я не могу, а значит, надо открыть глаза.

Отлично: теперь зажигание работало во всех цилиндрах. Мне нужно открыть глаза. Еще бы вспомнить как…

Я попробовал. Все, чего я достиг, – это жалкого трепетания ресницами. Голова раскалывалась от боли. Возможно, два глаза многовато; попробую-ка я для начала один.

Медленно, очень осторожно, ценой уймы болезненных усилий я все же поднял одно веко.

Несколько секунд я никак не мог понять, что вижу. В глазу все расплывалось, но, судя по всему, я смотрел на что-то кремового цвета… возможно, немного пушистое? Я не мог определить ни что это, ни на каком расстоянии от меня оно находится.

Я прищурился, и это сразу же отозвалось в голове резкой болью. Однако через некоторое, полное болезненных ощущений время предметы начали обретать резкость.

Пушистое нечто там, где должен находиться пол? Ага, подумал я. Ковер. Ковер кремового цвета. Я смутно помнил, что должен знать что-то, имеющее отношение к ковру кремового цвета. Я довольно долго думал на этот счет и наконец вспомнил: в родительской спальне в Новом Доме на полу постелен ковер кремового цвета.

Значит, я, должно быть, в Новом Доме. Ковер расплывался в глазах потому, что мой глаз находился слишком близко к нему.

Но из этого следовало, что я лежу лицом вниз. А это неправильно: обычно я так не лежу. Тогда почему делаю это сейчас? И почему я не могу пошевелиться?

Что-то было неправильно. Однако теперь я имел в распоряжении несколько подсказок, а что-то в моей затуманенной памяти подсказывало, что мне нравилось что-то делать с подсказками.

Я любил их складывать. Поэтому я закрыл глаз и занялся арифметикой. Мое лицо лежит близко к ковру. Мои руки и ноги соединены чем-то, что мешает им двигаться. Моя голова болит так, что от боли хочется визжать, – если не считать того, что даже от мысли про любой громкий звук она начинает болеть еще сильнее.

Я не сомневался в том, что сам я себе этого не делал. Со мной приключилось что-то необычное.