Каждая мышца в теле болела от постоянного напряжения, в висках стучала тупая боль, а простреленное плечо тянуло противной ноющей судорогой.
Но даже сейчас он по-прежнему не мог позволить себе слабость. И потому, отринув мысли о жалости к себе, зашагал вперед.
***
— ... и тогда я заставил Сэдзо провести меня к месту, в котором Хиаши условился встретиться с советником Горо.
Договорив, Мамору сделал большой глоток изрядно остывшего чая."
"Они успели снять лагерь до захода солнца и преодолели еще примерно треть дневного расстояния, прежде чем остановились на ночь.
В спешке никто ни о чем не говорил, и лишь поздним вечером, после ужина на скорую руку выдалась минута, когда Мамору смог, наконец, поведать, что произошло с ним за минувшие недели.
Талила опустила взгляд, представив, что скажет мужу, когда наступит ее черед.
«А я не сделала ничего из того, что ты поручил. И сожгла поместье господина Тадамори, и теперь мы лишились поддержки Восточных провинций».
Неприятный холодок прошелся по позвоночнику и заставил ее поежиться.
Она чувствовала бесполезной. Со всей ее проклятой магией и воинскими умениями, она оказалась ни на что не годна. За ее спиной был уже один сожженный город и одно сожженное поместье, а ведь прошло не больше двух месяцев со дня, как она избавилась от кандалов. Она не могла толком использовать свою силу, но и договариваться не умела. Каждый раз, как она за что-то бралась, выходило лишь хуже.
Единственное, что у нее получилось — не иначе как чудом — это выжечь у Мамору печать подчинения.
И все.
Больше она не сделала ничего.
— Как он мог предать вас, господин?! — воскликнул кто-то из самураев, когда улеглись шепотки, вызванные рассказом Мамору. — Как полководец Хиаши мог вас предать?
Осака, который сидел напротив Талилы, опустил голову. Он будет стыдиться этого до конца жизни.
— А все остальные? — вскинулся сразу же другой. — Все остальные, кто подло атаковал во время переправы? Я жалею, что когда-то сражался вместе с ними.
— На кого же вы оставили войско, господин?
— На тех, кто был готов за меня умереть, — стылая усмешка коснулась губ Мамору.
Он вертел в ладонях опустевшую чашку и смотрел на огонь. В свете, который отбрасывало пламя, и в тенях, что сгущались вокруг них, его лицо и обритая голова выглядели еще более жутко, чем днем.
Талила видела, что некоторые самураи до сих пор избегали смотреть на своего господина. Они отводили взгляды, чтобы не коснуться позора.
