Бессильная ярость затапливала ее, но она могла лишь сжимать кулаки.
Мамору всю жизнь жертвовал чем-то ради других. Своей свободой, своей волей, своими желаниями. Даже когда она ненавидела его, когда ничего не знала, он защищал ее и сталкивался лишь с презрением и черной, лютой злобой. И все равно продолжал защищать. Теперь же, столкнувшись с предательством, он принес в жертву свои волосы. И это было гораздо большим, чем прическа. Это был позор и стыд. Кто-то мог сказать, что Мамору лишился чести, и был бы прав.
И вновь — ради других.
Чтобы не позволить советнику Горо добраться до нее.
— Что мы станем делать теперь, господин?
Глаза Мамору странно блеснули в пламени костра, а губы исказил хищный оскал.
— Мы позволим советнику Горо доиграть свою партию до конца, — сказал он загадочно и не прибавил больше ни слова.
Спросить его вновь не посмел никто.
При упоминании имени советника руки Талилы начало знакомо покалывать. С трудом проглотив ставшую вязкой слюну, она поджала губы. Она ведь не сдержалась тогда, позволила силе застлать глаза.
Если бы она убила советника Горо, это навредило бы планам Мамору.
Все вновь могло пойти крахом и вновь из-за ее несдержанности.
Она настолько глубоко зарылась в свои переживания, что не заметила, как места вокруг костра опустели, и очнулась, лишь когда Мамору позвал ее.
— Талила, что с тобой?
Она резко вскинула голову и почувствовала вспыхнувший на щеках румянец. Они остались вдвоем! Не меньше двух дюжин человек сидело возле костра, и она не всполошилась, когда они принялись собираться и уходить.
И она еще называла себя воином...
Мамору смотрел на нее с мягкостью, которую она видела, лишь когда он говорил с ней. И ощущение стыда сменилось прилившими к глазам слезами.
Она бы и сама хотела знать, что с ней творилось. Откуда этот хаос из эмоций, почему тоска сдавливала грудь, почему сердце затапливала жалость, как она может чувствовать разом и печаль, и радость, и счастье, и стыд?!
— Я сожгла поместье господина Тадамори, — она решила спрятаться за этой отговоркой, хотя прекрасно понимала, что дело не только в этом.
— Я знаю, — Мамору спокойно пожал плечами, словно они говорили о пустяках. — Это все уже неважно. Потому что отныне мы станем действовать иначе.
— Я самый бесполезный твой самурай... — сорвалось у нее нечаянно, и она поспешно закрыла рот, но было уже поздно, и слова уже прозвучали.
Мамору на мгновение остолбенел. Он смотрел на нее и не мог поверить тому, что слышал.
