Лесничий, дед Исай, дядька лет шестидесяти, оказывается чистокровным человеком. Огромным, словно медведь. Под два метра ростом, с широченными плечами, руками-ногами бревнами и недлинной густой бородой на морщинистом лице. Былинный богатырь.
Глядя на него, в первым момент, уверена, любой струхнет, а вот немного пообщавшись, удивится, как можно бояться добрейшей души человека, готового прийти на помощь в трудную минуту. Даже его зычный, гулкий бас спустя минут десять воспринимается, как некая изюминка, а не громыхание непогоды поблизости.
— Дочка, а ты чего-й-то в таком странном виде по лесу топаешь? Где сапоги потеряла и штаны с кофтой? Пусть и лето на дворе, а девчонкам задницу морозить никак нельзя. Вам же еще детей рожать. Потому беречься надо-ть.
Качает головой дедушка, и я моментально заливаюсь краской стыда.
Вот же, прости матушка-Луна, Кулёма голопопая. Стыдоба-то какая. Перед старым человеком стою, практически в чём мать родила.
— Я… — обняв себя за плечи, чтобы хоть чуть-чуть прикрыться, начинаю и сразу замолкаю.
Не знаю, что сказать. Как оправдаться?
— Заблудилась, небось? — подсказывает новый знакомый, поглаживая одной рукой бороду, а второй приставляя толстую немного изогнутую палку, на которую до этого опирался, к дереву.
— Верно, — киваю, с радостью принимая безобидную подсказку.
И во все глаза гляжу на начинающего расстёгивать и снимать с себя телогрейку деда.
— Вчера еще потерялась. Днём.
— О-хо-хо-нюшки, — качает головой мужчина. — Бедовая ты, дочка. Ну, ничего, главное, живая-здоровая нашлась.
А с остальным разберёмся, не переживай. Накось, держи.
Набрасывает мне на плечи свою одёжку, что укрывает, словно плащ, доставая практически до колен, и моментально согревает. Всё же в мокрых тряпках, даже являясь оборотницей, мало веселого бродить по лесу.
— Зовут-то тебя как, милая?
— Амилия, — выдаю правду, совершенно не думая скрывать от лесничего имени, придуманного мамой.
Вот располагает к себе дедушка, и всё тут. Душа к нему лежит. Уютный он какой-то, открытый, светлый.
Да и Серебрянка с удовольствием принюхивается, не выдавая волнения и недовольства. А она-то всяко лучше меня должна улавливать скрытые мотивы и темные желания в душах.
Хотя… Винса-то мы с ней проглядели. Две тетёхи. И тут, конечно, ошибиться можем. Но почему-то после стольких разочарований и невзгод хочется уже простого и понятного. Без тайн, заговоров и жестокости.
— Эко имя чудное, — качает головой дед Исай, разглядывая меня более внимательно.
