Повелительница пустыни

О, как слепа и безрассудна любовь! Словно пелена, она застилает очи, не позволяя узреть крадущуюся тень опасности, что притаилась в самом сердце сладостных грез.

О, если бы она отдала своё сердце простому смертному, чьи руки были бы украшены не золотом, а лишь искренней любовью, а не этому змеиному клубку завистников! Тогда я бы знала, что она в безопасности, под защитой любящего сердца.

Она могла бы жить… Мы, в своем втором обличии, способны обратить в ничто любой яд, но безумец оборвал её жизнь ударом клинка…

Это было пределом моих сил, обрушила в бездну отчаяния, из которой даже Сурра не смогли меня вырвать.

Навязчивая идея найти отголоски душ моих любимых в иных мирах завладела мной без остатка. Я вложила божественную силу в ритуальный нож, который брат мой затем укрыл в простом камне, затеряв его среди бездушных украшений.

Тогда я наивно верила, что Сурра, пробудившись от навязанного мною сна, с его помощью вернется. А я… я отправлюсь на поиски родственных душ сквозь туманные дали иных миров.

Возможно, кто-то скажет: «Это твой мир, и даже Богам подвластно обратить реки времени вспять». Но этот уровень власти пока недосягаем для меня. Я лишь могу на краткий миг притормозить неумолимый бег времени и не более…

Осуждала ли я себя за содеянное? Нет. Как женщина, как мать, отчаянно цепляющаяся за ускользающую возможность увидеть, ощутить тепло детских ладошек, я понимала себя и свое безумие.

В тот миг я горела пламенем веры, что смогу отыскать их души в зыбком мареве небытия, вновь вдохнуть в них жизнь.

Тогда я не учла, что кто-то цинично счел меня марионеткой в своей изощренной игре. Да, Боги еще те известные шутники, но эта шутка обернулась для меня бесконечными скитаниями по чужим мирам.

Что ж, я припомню некоторым зарвавшимся игрокам моей судьбы их дерзкую выходку. Моя месть будет холодной и неотвратимой.

Фартах бережно подхватил обмякшее тело жены, прижимая к своей груди. Рыдания душили её, как невидимые руки. Он не постигал всей глубины ее горя, но нутром чувствовал, что она прикоснулась к чему-то невыносимо болезненному, к тайне, обжегшей ее душу.

Он бережно поднял её на руки и, словно неся драгоценную ношу, вернулся в укромный уголок. Опустившись на сиденье, он крепко прижал её к себе, не позволяя ускользнуть.