Повелительница пустыни

Суждено ли им жить в гармонии с людьми, покажет лишь неумолимый бег времени.

— Ты так и не произнесла слов, которых я ждал долгие годы, — прохрипел Фартах, обессилено склонив голову мне на колени.

Я погрузила пальцы в его серебряные волосы, нежно массируя виски. Прильнув к его уху, прошептала:

— Я люблю тебя, Фартах. Просто моя любовь тиха, как шепот звезд.

Изведав горечь утраты, я приняла решение покинуть этот мир, с верой, что сыновья достойно продолжат наше дело. Дабы не оставлять их одних и сохранить возможность навещать, мы воздвигли храм, где застыли наши изваяния: мои и Фартаха.

В назначенный час я направилась к храму в сопровождении родных. Толпы людей заполонили дорогу, взбудораженные слухами о том, что сама богиня Алаиса все это время жила среди них.

Но в самом храме было немноголюдно. С теплой улыбкой в последний раз люди увидели Сурру. Внезапно вспыхнул ослепительный божественный свет, и моя статуя на постаменте озарилась неземным сиянием, которое, словно выдох, медленно угас, оставив после себя лишь тепло воспоминаний.

Не успели мы и рта раскрыть, как на нас обрушилась разъярённая лавина материнского гнева. Сама Немезида, казалось, пылала праведным возмущением.

— Как ты посмела отречься от дара? Как эта мысль вообще могла зародиться в твоей голове?

Голос матери, обычно мягкий и мелодичный, звенел, как натянутая струна. Ее глаза, всегда излучавшие тепло и любовь, теперь метали молнии. я съежилась под этим взглядом, словно провинившаяся школьница.

— Ты не посмела отвергать то, что ниспослано тебе свыше! Это не просто дар, это сама твоя судьба, вплетенная в нить мироздания! Ты хоть представляешь, что я пережила, когда узнала об этом? Мое сердце чуть не обратилось в пепел от боли, от осознания, что моя собственная дочь, по сути, отвернулась от нас.

В моей памяти мать всегда представала воплощением рассудительности и строгости. Но в тот миг она преобразилась в разъяренную фурию. Обвинительный поток сорвался с её уст, словно она и сейчас взвешивала на невидимых весах все мои прегрешения, и это было лишь самое мягкое определение моему поступку.

Ей всегда удавалось безошибочно находить самые, единственно верные доводы, чтобы чаша весов склонялась в сторону вины. И лишь безграничная любовь к своим детям, скрытая за словесной завесой, удерживала эти весы в равновесии.

Раньше её безупречные речи пугали меня, заставляя съеживаться под бременем вины.