Только моя любовь была слишком короткой и, как оказалось, запретной.
Как бы не уговаривала меня Дана остаться у нее, вечером я собираюсь домой.
— Не, Дан. Я поеду.
— А мама?
— А что мама. Она в любом случае скажет…
— «А я тебе говорила», — цитирует подруга, многозначительно подняв указательный палец вверх.
— Вот именно. Так что, часом раньше, часом позже — мне погоды не сделают.
— Кстати, о «погоде». Может, пока не стоит сообщать ей о твоем положении?
— Я пока и не планировала, — признаюсь.
— Вот и правильно, — соглашается Дана.
— Слушай, а твой отец случайно не «обрадует» ее этой новостью? Я так понимаю, он тоже в курсе.
— Вряд ли. Хотя… Не знаю, — отвечаю, подумав. — Но они с мамой не общаются.
— Совсем?
— Практически. Папа ей звонил, чтобы узнать про меня. Но с тех пор, как я сама начала с ним общаться, то звонит он только мне, а маме крайне редко и в основном по делу.
— Может, это и к лучшему.
После разговора с Даной мне становится намного легче, и даже «сюрприз» в виде моего внезапного появления дома объяснять не приходится — мама просто рада, что я вернулась живой и здоровой.
Мы разбираем с ней подарки и фотографии. Мама интересуется всем: где я была, что мне понравилось, но ни одного вопроса не задает ни про отца, ни про его семью. А еще я сама замечаю, что у меня нет ни одного снимка вместе с Дашей. Она желанием фотографироваться вместе не горела, а я тоже как-то выпустила этот момент. И в итоге получилось, что моя сестра осталась «безликой».
«Может, это и к лучшему», — уже в который раз повторяю себе слова Аличевой. А на следующей день мучаю себя тем, что чуть ли не каждые пять минут с тоской смотрю на часы. Даша так подробно рассказывала, как будет распределен самый важный день в ее жизни, что я ярко представляю, как ее одевают, как за ней приезжает Богдан, как они вместе едут в районный отдел ЗАГСа, как дают друг другу свое согласие, и… как Богдан целует уже свою жену.
— Юлиана! Юлиана! — доносится через пелену затуманенного сознания голос мамы.
Она настойчиво трясет меня за плечи.
— Что? — переспрашиваю, пытаясь сфокусировать свой взгляд.
— Господи! Что же ты меня так пугаешь?! — восклицает. — Я тебя зову-зову, а ты не откликаешься. Словно… неживая.
— Сколько времени? — зачем-то спрашиваю.
— Третий час уже.
— Сколько? — уточняю упрямо.
— Четырнадцать двадцать, — получаю точный ответ. — Юлиана, ты меня напугала! Тебе плохо?
«Четырнадцать двадцать». — Стучит в ушах.
