Повешенный (СИ)

Сразу после завершения следствия генерал-адъютантом Бенкендорфом был составлен и подан на рассмотрение императора проект первоочередных преобразований, и Николай уже подписал указ, назначив его на новую должность Шефа жандармов. С подчинением ему всех жандармов, состоящих ранее, как при войсках, так в Корпусе внутренней стражи. Теперь на очереди было преобразование Императорской Канцелярии с целью разделения ее на обособленные отделения, одно из которых также возглавит Александр Христофорович.

— Сей же час отправлю в Шлисс команду дознавателей и двух жандармов с даром «нюхачей».

Думаю, в камере остались какие-то личные вещи пленников, след сможем взять. Объедут окрестные деревни и города — ведь где-то они выбрались на берег, если не утонули. А по такой погоде босиком долго не пробегаешь, тем более по камням.

— Пусть едут с «резваками» из гвардии — все трое беглецов одаренные. Или дайте полдюжины «силачей» им в помощь.

— Разумно — покивал Бенкендорф, нервно подергивая разросшиеся бакенбарды — Дело-то худое! С самозванцем сбежали два, как их нынче называют, «декабриста» — Южинский и Стоцкий.

Они отчаянные люди, и терять им нечего. Всякое может быть.

— Будем надеяться, что все трое утонули — вздохнул Николай и перекрестился — Хотя и грех такое говорить

— Ничего, отмолим — буркнул шеф жандармов и, попрощавшись, отправился выполнять высочайшее повеление.

Володар будит меня еще затемно и просит не затягивать со сборами, нам снова пора в дорогу. Небольшую комнатку, где я ночевал, сейчас освещает масляная лампа, оставленная волхвом, и я с интересом разглядываю ее незамысловатое убранство.

Вчера вечером, когда пришел сюда, я разделся в тусклом свете догорающей свечи и почти сразу же уснул. А сегодня вдруг с удивлением замечаю, что у кровати, на которой я спал, красивое резное изголовье, на окнах вышитые занавески, а рядом с дверью, на большом сундуке, накрытым домотканой дорожкой, стоит глиняный кувшин и медный таз — так надо понимать, это как бы умывальник.

Но главное — над сундуком только сейчас замечаю зеркало в замысловатой деревянной раме. Её украшает искусная резьба, в которой листья сплелись с колосьями и цветами, хотя само зеркало небольшое, размером всего с тетрадный лист. До меня вдруг доходит, что за все время пребывания в этом мире, я так и не увидел лица Павла Стоцкого. То одна тюрьма, то другая, а в камерах, как известно, с зеркалами большая напряженка. Утром умылся, волосы расчесал — ну, и слава богу.