Повешенный (СИ)

— А что у тебя с личной жизнью?

— Да, какая уж теперь личная жизнь! — расстроенно махнул рукой Петр — мы были обручены с Лорой фон Берген, но ее отец нашу помолвку тут же разорвал, как только меня арестовали. Лора обещала меня ждать, но я, как честный человек, вернул ей ее слово. Понятно же, что барон никогда не допустит нашего с ней брака.

В голосе Пети было столько тоски, что и спрашивать не надо, любит ли он свою невесту. Конечно же, любит. И любовь эта, судя по всему, была взаимной.

Чтобы не мучить его, начал расспрашивать Южинского про учебу в кадетском корпусе.

Он, в отличие от Павла Стоцкого, который закончил престижный Пажеский корпус, учился в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе. Порядки в военных учебных заведениях были в это время еще те! Помимо муштры там существовала и настоящая дедовщина. Причем, и начальство, и офицерский преподавательский состав относились к ней скорее одобрительно — если прямо и не поощряли, то в любом случае, смотрели на дедовщину сквозь пальцы. Да и Петя рассказывал об этом с ностальгией.

Слушая его, я как-то по-иному взглянул на военное обучение в империи. Учеба в военных заведениях вырабатывала в юношах совершенно особый склад характера и привычки, во многом непонятные для современного человека. Это была особая каста людей со своими представлениями о чести, добре и зле. И офицеры всегда с теплотой вспоминали о своей «альма матер», несмотря на драконовские методы воспитания там. И не зная всего этого, я никогда не смогу достоверно изобразить капитана лейб-гвардии Павла Стоцкого.

Спалюсь через пять минут, погорев на какой-нибудь мелочи…

—…Прогулка закончена! Пройдите в дом — раздается окрик надзирателя. И нам не остается ничего другого, как подчиниться и прервать наш интереснейший разговор. Прощаясь, мы снова крепко обнимаемся.

— Петр — строго грожу я пальцем Южинскому — уныние — это смертный грех, не смей больше отчаиваться! Не запускай себя и начни уже делать хотя бы зарядку по утрам.

Вспомни свою кадетскую юность!

— Я постараюсь! — тепло улыбается Петя, и таким он мне нравится гораздо больше.

Остается только надеяться, что теперь мы станем видеться почаще. А там, глядишь, о нас постепенно все забудут, и Турубанов сможет немного смягчить условия нашего пребывания в тюрьме.

Василий Николаевич Бахметьев, по мнению окружающих, был человеком своеобразным — гостеприимным, но суровым и ярым приверженцем старых дворянских правил.