Повесть о суровом друге

Мой отец рассказывал, какое это было опасное дело. Углекоп надевал на себя овчинный тулуп, вывернутый наизнанку, обматывал лицо мокрыми тряпками и спускался в шахту. Там, под землей, нужно было поджечь скопившийся газ, а самому упасть в канаву с водой и ждать, пока газ выгорит. Алешкиному отцу не повезло. При взрыве ему выжгло глаза. Когда он вышел из больницы, товарищи сложились и купили ему у персиянина подержанную шарманку вместе с попугаем...

Мы подошли ближе и стали слушать, как поет шарманка.

Сверху на тонкой перекладинке сидел обтрепанный желто-зеленый попугай.

Он был прикован за лапку медной цепочкой с кольцом. Спрятав голову под крыло, попугай дремал и, как видно, не слышал ни говора людей, ни звуков шарманки.

Возле шарманщика стоял городовой в белом кителе, с облезлой черной шашкой, свисающей до земли. Оранжевый шнурок от револьвера обвивал его шею. В руках городовой держал по куску кавуна и, вытянув шею, чтобы не закапать китель, хлюпая, грыз то один, то другой кусок.

С усов у него текло, к бороде прилипли черные косточки.

Это был известный всему городу полицейский по прозвищу Загребай. Его ненавидели даже собаки.

- Попка-дурак, - забавлялся городовой, тыча в клюв попугая коркой от кавуна.

- Дур-рак, - вдруг отчетливо прокартавил попугай и угрожающе растопырил куцые крылья.

Мы с Васькой разинули рты от удивления - птица говорила по-человечески!

В толпе смеялись, а попугай будто понимал, что именно он рассмешил людей, и повторял как заведенный:

- Дур-рак! Дур-рак!

- Н-но, ты! - пригрозил городовой и сбил попугая арбузной коркой.

Птица повисла на цепочке вниз головой и беспомощно хлопала по шарманке зелеными крыльями, пытаясь взлететь.

Городовой наступал на нищего:

- Чему скотину учишь, балда?

Пятясь от полицейского, старик споткнулся и упал, повалив и шарманку. Медяки, звеня, покатились по пыльной земле. Городовой пнул слепого ногой.

- Проваливай! Живо!

В это время мимо проходил отец Абдулки Цыгана, дядя Хусейн.

Он работал на доменных печах каталем, возил тяжелые тачки с рудой. Дядя Хусейн, уставший, едва плелся и нес под мышкой охапку дров.

- За что ты человека обидел? - вступился за нищего дядя Хусейн. Думаешь, как тебе селедку прицепили, так можно над людьми издеваться?

- А тебе чего надо, татарин - кошку жарил? - огрызнулся городовой, отряхивая шаровары. - Тоже понимает: «че-ло-век».

- Вот ты-то и не человек, - сказал дядя Хусейн.