Повесть о суровом друге

Очень рады, что ты появился.

- Патруль выставлен?

- Есть... Раздевайся, сынок, не бойся, это хороший дядя. Вот тебе мыло, скидывай рубашку. - Отец повернул в стене какую-то ручку, и в ящик из железной трубки с шумом ударила струя воды. - Мойся, сынок, а я поговорю с дядей.

И откуда принесло этого чернобородого? Делает вид, будто знакомый, а сам даже не знает, как зовут отца. «Богдан»... Еще Иваном назови...

Я разделся и нехотя, как в пропасть, полез в воду. Лучше бы мне не приходить на завод. Когда я теперь доберусь к Ваське?

Отец присел на край ванны и стал разговаривать с незнакомым человеком.

- ЦК партии прислал меня к вам, чтобы восстановить разгромленный комитет. За мной слежка от самого Луганска. Если арестуют, придется тебе, товарищ Богдан, взять на себя партийное руководство. Я сейчас дам явки...

- Мойся, мойся, сынок, - сказал отец и загородил спиной незнакомца.

Я ничего не понял из их разговора и начал плескаться. Вода была теплая. Мыло я забросил и начал нырять, заткнув пальцами уши и нос.

Отец и незнакомец стали прощаться. Чернобородый поглядел на меня и усмехнулся:

- А нырять ты не умеешь.

- А ты? - спросил я.

Отец погладил меня по мокрой голове и сказал:

- Ладно, в другой раз встретимся, научу тебя нырять, - сказал чернобородый, - далеко будешь нырять...

- Здесь нырнешь, а в Петрограде вынырнешь! - И они оба рассмеялись.

Отец проводил незнакомца до двери и вернулся:

- Подожди, я еще не накупался.

- Вылезай, а то мне на работу пора.

Отец вытащил меня из ванны.

Прежней дорогой мы выбрались наверх. Там уже никого не было: ни китайца, ни чернобородого.

Мы вернулись в цех. Отец поспешно доел обед, а я захватил пустой судок и заторопился к Ваське. На прощание я взял теплую гайку и опустил ее за пазуху.

Ваську я нашел на коксовых печах. Там нечем было дышать. Все вокруг заволокло ядовито-желтым дымом. Даже я, сидя в отдалении, поминутно вытирал слезящиеся глаза.

Коксовые печи-батареи вытянулись в длинный ряд. Сверху по рельсам ходила вагонетка и ссыпала в круглые люки размолотый каменный уголь. Когда печь наполнялась доверху, ее накрывали чугунной крышкой, плотно обмазывали глиной, и уголь спекался внутри. Когда кокс был готов, раздавался звонок, сбоку открывалась узкая, точно крышка гроба, заслонка, и на площадку из огненной печи сама собой, как живая, медленно выползала стена раскаленного кокса.