А муж был старше меня на пятнадцать лет… сердце было слабое, и вот однажды я нашла его в ректорском кабинете, — Вудс смотрит перед собой в пустоту, пальцы, держащие чашку, подрагивают. — Я сама была беременна. Мне было тридцать пять, ребёнок был поздним и… родиться моему малышу было не суждено. Уж слишком я тогда перенервничала.
От её слов внутри всё переворачивается. Я утыкаюсь носом в чашку и делаю глоток ароматного чая. Приторная сладость растекается во рту, но я едва чувствую её. Лишь горечь оседает внутри, жжёт раскалённым железом.
Когда убираю чашку на столик, мы с Вудс встречаемся взглядами.
— Раз вы смогли пережить это, то вы невероятно сильная, — сочувствующе улыбаюсь я. — Вашего мужа забрали Великие Легенды, он в лучшем мире. Его магия вернулась прародителям.
Что ещё сказать той, которая потеряла всё? Мне знакомо чувство опустошения. Никакие слова не помогут. Не заполнят то, что безвозвратно утеряно.
— Я взяла частичку души Корнуэла, его отражение. Мне позволили, — печально улыбается она.
— Это стоило много денег, я потратила почти всё, что мне досталось от мужа. Но мне удалось сохранить хотя бы отголоски его магии и его самого.
— И где вы храните отражение?
Вудс поворачивает голову и касается пальцами мирно сопящего пса, завёрнутого в плед.
— Всегда рядом с собой. Я же говорила, что мы со Сладусиком связаны.
— О…
Я слышала о таком, но даже представить не могла, что смогу увидеть вживую. И едва ли могла представить, что отражение дракорианца можно поместить в животное.
Наверняка пёс живёт уже долго. Вот почему он магический.
— Поэтому путаться со старшекурсниками дело гиблое! — поворачивается Вудс, и притворно сводит брови к переносице, затем косится на мой пиджак. — Думай, что творишь. Девушки твоего возраста, а теперь, как я уже поняла и обстоятельств, часто ищут хоть немного любви и заботы. И парни этим пользуются. Не позволяй никому пользоваться собой. Дурой не будь, поняла?
— Поняла, — киваю я, допивая чай.
— А теперь иди, раз согрелась, — Вудс встаёт с дивана и принимается убирать со столика.
— Учи уроки и помни, чтобы после отбоя тебя не видела. Остался последний выговор.
— Да, мэм. Хорошего дня, — я подхватываю пиджак с сумкой и уже иду к выходу, как вдруг мне вслед прилетает
— Спасибо, Медея. Он — самое важное, что есть в моей жизни. Больше никого нет.
Я оборачиваюсь и смотрю на женщину. Теперь я вижу её совсем другой. Да, вредной. Да, частенько несдержанной. Порой маниакально зацикленной на работе.
