Они все разбегались в разных направлениях — кто-то к своей одежде, кто-то к выпивке, а кто-то к кострам, хотя замерзнуть тут вряд ли можно. А передо мной вдруг оказался какой-то вакуум, пустое пространство. Я, обнимая себя руками, высматривала место, где оставила футболку с шортами. И с нарастающим волнением понимала, что одежды на том месте нет.
И теперь мне уже веселье не казалось сумасшедшим, я будто бы начала просыпаться и ловить на себе заинтересованные взгляды. Не знаю, есть ли принципиальная разница между купальником и нижним бельем, но я почему-то все острее эту разницу ощущала.
Даже начало колотить, как от холода. Еще сильнее меня заморозило, когда я увидела на том самом месте Германа — одетого. Дошло, что он вряд ли вообще раздевался, просто вернулся обратно и зачем-то взял мою одежду.
Рядом с ним стояла смеющаяся Кристина — точно, я этот смех уже слышала. Ничего хорошего он не предвещал. Чуть позади — Мишель, осматривающий меня без смеха, но с брезгливостью. Но еще хуже, что с другой стороны от Германа стояла Верочка, уже натянувшая сарафан поверх влажного тела.
И тоже смеялась — то ли подражая Кристине, то ли случайно попадая с ней в один тон.
Самый глупый вопрос, который я могла задать: «Что происходит?». Но никакого другого вопроса, который прозвучал бы не так тупо, на ум никак не приходило. Я отчаянно хотела прикрыться.
Герман так никакого вопроса и не дождался — начал сам, причем совершенно другим, уже пронизывающим холодным тоном:
— Итак, ты та самая обезьянка, которая очень любит хаять меня за моей спиной? И что же я тебе такого сделал, а? А может, моя семья? Давай же, расскажи, как мой папочка сто лет назад уволил твою мамочку, оставив вас умирать голодной смертью.
Или что произошло? Я по пьяни перепутал тебя с какой-нибудь красоткой, а потом забыл перезвонить? Заинтриговала, расскажи уже, не томи. Поржем и разойдемся. Зато кое-кто станет намного умнее, ведь кое-кто понимает уроки?"
"Я молчала. Если бы я рассказала ему причину своей ненависти, то он бы ухохотался до колик, а я выглядела бы еще более жалкой.
Все это было подстроено. Кристина, по-дружески со мной болтающая, сразу же обо всем ему доложила. И Герман Керн мимо такого безобразия не мог пройти. Как же можно — плохое слово про небожителя сказать и не сгореть до тла от угрызений совести?
— Ну, что молчишь, Ульяна? — его тон вызывал мороз у меня на спине. — Или ты всерьез думаешь, что пойдешь в отель одетая, если продолжишь молчать?
Я не знала, чего он хочет.
