– Я не люблю ее, – усмехнулся я, чувствуя, как виски начинает сверлить с такой тупой болью, которую мне еще не приходилось чувствовать до этого момента.
– Как знаешь. – Он пожал плечами. – Мне осталось не больше года. Мой случай неоперабельный, мое сердце уже работает на износ. И после моей смерти пакет акций отойдет Барбаре. Ее голос будет решающим, когда поднимется вопрос об управлении. Два года, Джефри, и ты станешь во главе компании, которую в том числе основали твои предки. Ты получишь кресло управляющего, с ее акциями ты будешь владеть контрольным пакетом.
– Мне не нужна компания. Мне плевать на кресло управляющего. Мне также нет дела до моих предков, если они были такими же задницами, как и ты. – Я блефовал, встать во главе компании было моим желанием с того самого момента, как я смог осознать в каком мире живу.
Он задумчиво покрутил в руках хромированную ручку, а затем махнул рукой. Его лицо оставалось непроницаемым, казалось Эвансу плевать нам мой отказ, но я знал, что это совсем не так.
Иначе он не пытался бы подложить свою дочь под меня.
– В таком случае ступай. Я не стану умолять. Уйду сам завтра же, я не дам им снять меня с поста генерального директора моей же компании. – Он кивнул на дверь. – Ты можешь идти.
Уже тогда Эванс знал, что совет в лице Джонсона хотел отобрать «Эванс-Фостер Энергетик». Не затяжную корпоративную войну времени не было. Кроме того, у Эванса был план.
Я нашел Барбару на огромной террасе, выходящей на задний двор поместья Поултеров в одиночестве.
Десятки элегантных садовых фонарей заливали ярким светом все пространство, из дома доносились отзвуки музыки, несколько гостей разговаривали, смеялись, курили неподалеку от нее. Барбара стояла у заграждений из резного камня и смотрела на лес за высоким железным забором, в ее руках было блюдце с двумя пирожными-тарталетками. И где она только успела взять их?
Даже на расстоянии двух метров я видел тысячи мурашек, выступивших на ее коже от холода, поэтому, не задумываясь, подошел к ней сзади и накинул на плечи свой пиджак.
Она попыталась возмущенно сбросить его с себя, ведь маленькой Барби никогда не требовались мои подачки, но я схватил ее за плечи, не позволяя совершить очередную глупость из-за непомерной гордости.
– На улице едва ли есть двадцать градусов, я удивлен, как ты еще не окоченела здесь, – сказал я, все еще держа ее плечи в своих руках, не решаясь притянуть ее к себе, но и не торопясь отпускать.
