Правила бунта

Меня подавляли мать, отец и груз ответственности, лежащий на моих плечах. Подавляла эта чертова академия. И гребанный Фитц. Но это... это то, кто я есть на самом деле.

У нас с Паксом есть одна общая черта.

Мы были рождены, чтобы ломать вещи.

Под покровом невероятно строгого детства я всегда был командой вредителей из одного человека. Просто никогда не мог свободно крушить…

Пакс застывает, высоко подняв топор над головой. Оглядывается на меня, глаза блестят из-под капюшона, как лужицы ртути.

— Какого хрена это было? — шипит он.

В коридоре раздается громкий хлопок, за которым следует стук ботинок по полированному мраморному полу.

— Это! — Мой сосед по комнате в последний раз обрушивает топор и лезвие вонзается в руины стола Фитца. Мы оставляем его там, с торчащей в воздухе ручкой, как средний гребаный палец, и выбегаем из логова.

Столб света пронзает тьму, когда мы возвращаемся тем же путем, которым пришли. Голос Хью Полсона отражается от стен.

— Ах вы, маленькие ублюдки! Остановитесь сейчас же!

— Разделяемся! — Пакс подталкивает меня к западному крылу здания, а сам бежит на восток.

Никто из нас не задерживается, чтобы поспорить, хорошая ли это идея. Хью за пятьдесят, и он много спит, но все еще в довольно хорошей форме. Колебаться — это не вариант. Остановимся слишком надолго и одного из нас поймают.

Мое сердце никогда еще не билось так быстро.

Позади меня Пакс вопит во всю мощь своих легких, устремляясь в обеденный зал. Невероятные ругательства, которые он выкрикивает, исчезают, когда я поднимаюсь по лестнице налево, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз, взлетая на второй этаж.

— Стой! Ублюдок! — рычит Хью. — Подожди, пока я доберусь до тебя, маленький...

Не могу точно сказать преследует ли он меня или Пакса, но не задерживаюсь, чтобы узнать это. Я убегаю. Бегу так быстро, что мои ноги, мое сердце и мой мозг не имеют никакой надежды угнаться за мной. Действую инстинктивно. Только инстинкт заставляет меня остановиться, потянуться к дверной ручке, повернуть ее и ввалиться в комнату за ней.

Но только на секунду.

Загорается свет, и передо мной появляется Кэрри Мендоса, на ее лице смесь шока, страха и ярости. В ее руке кирпич.

Боль освещает внутренности моего черепа. О... о, мой гребаный бог. Ой! Она швырнула его в меня. Запустила мне в голову кирпич.

— Какого хрена ты делаешь, Дэш!

Это был не кирпич. Это была... книга?

Она валяется у моих ног — «Граф Монте-Кристо».