Правила обманутой жены

Она была изображена на фоне всех трех картин, освещенных одной лампой, подвешенной над ними сверху. Вода была написана серебряной светящейся краской. А под картинами тихо журчал фонтанчик.

Это была придумка Нади, чтобы усилить эффект. Серебряные блики играли на воде и падали на лицо Нади. Она смотрела куда-то вдаль. А он, Платон, смотрел на нее. И гомон толпы исчез. Смолкли все звуки. Остался только Платон, лунный свет, вода и Надя в серебре. На ее лице застыли тревога и боль, но в таинственной глубине зрачков теплилась надежда.

Трагичность и беззащитность, но вместе с тем огромная внутренняя сила и решимость.

Тонкая фигурка трепетала. Казалось, Надя сейчас взлетит высоко-высоко, вознесётся над суетой и повседневностью. И где-то там, в немыслимой высоте ослепительно вспыхнет новая звезда. Потому что так много в ней было света, что Платон зажмурился. Холодное серебро, из которого ткут звезды, беспощадно било его по глазам. Он ощутил боль Нади. Он не знал, что с ней происходит. Но ему казалось, что именно сейчас, прямо на его глазах Густав Климт написал еще одну Адель.

Только не золотую, а серебряную. И она была прекрасней, чем та, первая.

Золото роскошно и горячо. Но эгоистично. Потому что оно часть солнца, а солнце греет не потому, что хочет подарить тепло и жизнь. А потому, что пылает страстью для себя самого. Оно самодостаточно, как его бывшая жена Адель. Надя — луна. И ее серебро — это отражение нашего мира. Украденный свет, который луна собирает по кусочкам и прячет в свою шкатулку с сокровищами.

Поэтому влюблённые так боготворят луну. Если живёшь, не любя, ты — солнце. Если любишь кого-то, ты — луна.

— Оденьте женщину в серебро. Закутайте ее в объятия, лунный свет и нежность любви. И тогда вы увидите ее истинную, — прошептал Платон.

— Что? — Надя непонимающе посмотрела на него. — Вы это… мне?

— Извините, вспомнил не к месту и не ко времени цитату кого-то из великих, — соврал Платон.

Что ей сказать? Что рядом с ней у него открываются все таланты? Что эта фраза только что пришла ему в голову сама собой, потому что он… а что он? Горит, пылает? Нет, он просто оживает рядом с ней.

Для кого-то это немного. Для Платона — гигантский шаг после черной ямы депрессии. Руки сами ищут кисть и карандаш. С губ сами по себе срываются какие-то удивительные фразы. Как будто кто-то только что нашептал ему в ухо: «Оденьте женщину в серебро».

Больше всего Платону сейчас хотелось оказаться в мастерской вместе с ней.