Щеки печет густой румянец. Сердце хочет пробить грудную клетку, в висках пульсирует.
Дышать тяжело.
На затылке чувствую взгляд Германа.
Господи, что я творю?
Слабые руки едва удерживают Афинку, которая шепчет:
— Вы целовались.
И зевает:
— И меня поцелуйте.
Торопливо чмокаю ее в спутанную макушку. Не могу зацепиться ни за одну мысль. Что это было? Да как так? Почему?
— А папа меня поцелует? Папа.
Тянет руки, а спешно прячусь в спальне Германа. Ногой захлопываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и прижимаю к себе Афинку, которая начинает капризно хныкать:
— Пусть и папа поцелует…
Сейчас устроит истерику, что плохая мама не дает папе ее поцеловать.
Паника нарастает, и я уже подумываю выпрыгнуть в окно вместе с Афинкой.
Плохая идея. Этаж же не первый.
Руки слабеют. Афинка всхлипывает:
— Папа…
— Ты спишь, — шепотом растягиваю я лживую мантру. — Тебе все это снится…
Герман не подает голоса и не врывается с разборками в спальню. Тоже шокирован? Тоже не ожидал?
Почему я его не оттолкнула?
Почему не укусила?
— Поцелуй меня тогда еще, — обиженно сонно бубнит Афинка, — за папу.
Целую ее висок и лобик, а потом укладываю на белые простыни и сама ложусь рядом. За диким смущением и стыдом пробегает мысль, что Герман выбрал для кровати хороший матрас. Да и сама кровать крепкая, учитывая, что ни разу не скрипнула, пока Герман тискал дочку.
Крепкая кровать.
Краснею еще гуще.
Да что это за мысли такие ко мне лезут в голову?
— Тебе все это приснилось, — накрываю Афинку легким пледом и обнимаю.
— Все это неправда.
— Но я ведь не сплю, — тихо и разочарованно вздыхает Афинка. Неуклюже разворачивается ко мне и кладет ладошку мне на щеку. Молчит несколько секунд и безапелляционно заявляет. — Я знаю, когда я не сплю.
Надо срочно ее усыпить.
— Я чуть-чуть поспала и проснулась. Вот.
Моргает и опять вздыхает. Поглаживает мою щеку:
— Красивая мама.
— Засыпай.
— Вы целовались, — с тихим упрямством повторяет Анфиса. — Я видела. И раньше вы не целовались.
Я готова плакать.
С чего это я вдруг решила, что смогу обмануть Афинку? У нас в семье не было легковерных дурочек и дурачков, которых можно с улыбочкой убедить в том, что ей приснилось, как мама и папа целовались.
— Не целовались, — Афинка опять тяжело вздыхает. — Вы меня целовали, Борьку целовали. Обнимали и целовали, но ты папу не целовала. И папа тебя.
Хмурится.
Герман, наверное, смог найти, что ответить Афинке и запудрить ей мозги, но не я. Я слишком истеричка для этого.
