Престидижитатор Сталина

— Никита Алексеевич, ты, как совсем уж дремучий мужик, думаешь, что у меня денег куры не клюют? Мундир построить — это… Да мне просто в Тулу к портным ездить уже тяжело, вот!

— Поэтому я и портного захватил, самого Погожева привез с подмастерьями.

— Так мундир-то рублей в двести станет!

— Триста, я уже обо всем договорился. Потому как если я у тебя мужик, то мне обидно что барин в обносках ходит, а если дворянин, то мне стыдно, что герой войны и отец трех героев, за державу жизнь отдавших, мундир справный себе позволить не может.

Будем считать, что я или оброк мундиром тебе уплачиваю, или отдаю дань уважения герою войны. Кстати, а дом обновить не желаешь? В Павловке мужики господский дом достроили, сейчас им особо делать нечего — так что и тебе не хуже поставят, а даже и получше, так как умения набрались. Я так думаю, тебе приятно будет если все соседи позавидуют хоть в этом.

— А тебе с того какая корысть?

— Если кто при деньгах позавидует, то я же на постройке для них еще больше заработаю.

— Разве что так… а знаешь, строй!

Еще одно лирическое отступление

С приглашением лучшего портного Тулы с подмастерьями в глухомань проблем вообще не было: сейчас ремесло это было строго сезонным, одежду тут шили с марта по начало лета и с конца сентября по декабрь, то есть «к Пасхе» и «к Рождеству». А подручных в любой деревне нанять было несложно, тут с иголкой и мужики, и бабы были «на ты». А еще почти в каждой деревне были свои «портные», причем как правило именно мужики, обшивавшие и свою деревню, и окрестные города.

Например в Одоеве портных — именно городских — не было, но горожане голыми не ходили, ибо такие «деревенские портные» и сюртук были вполне способны пошить приличный. Опять же, мода тоже никуда не спешила — а вот я старался поспешать.

Старушка Сорокина (конечно старушка, ей уже почти пятьдесят было) после недолгих переговоров продала мне свое поместье, все три деревеньки продала. На очень удививших её условиях, но с радостью — когда она в эти условия вникла.

По договору продажи за ней оставалось пожизненное право проживания в господском доме (причем не старом, а новом, по «моему проекту» специально для нее выстроенному к следующей осени — или в специально для нее же выстроенном доме в Одоеве), пожизненная рента в размере среднегодового чистого дохода с поместья за последние десять лет — и никаких забот по хозяйству (ну, если сама не пожелает что-то сделать).