Тело наливалось жаром, зов древних богов звучал все громче.
Она повернулась в его объятиях, их взгляды встретились. Он увидел в широко распахнутых лиловых глазах разгорающееся безумие. Платье скользнуло к ее ногам, он схватил ее на руки, и они упали на ложе.
В этот раз это чудовище как будто терзалось раскаянием и сделало все, чтобы не причинить ей боль. Даже удивительно, насколько он может быть нежным и заботливым. Хуже того, на какое-то время как будто потеряла власть над собой, ее руки перестали его отталкивать и… как стыдно даже вспомнить, обхватили за шею, такую толстую, крепкую, горячую, а ее окаменевшие губы растаяли под его горячим ненасытным ртом.
Правда, это длилось только миг, устыдившись, она заставила себя застыть, замереть, к тому же и его объятия ослабели, хотя ее не выпустил, держал, как в колыбели.
Она пошевелилась, сделала вид, что ей это неприятно, и его руки послушно расцепились. Она отодвинулась.
Наконец за спиной щелкнуло, он шумно выдохнул, далекие занавески колыхнулись.
– Спасибо, – сказала она как можно более ровным голосом. – Я вижу, что не всегда артане жгут дома, насилуют женщин и бросают младенцев в огонь…
– Вранье, – ответил он сдавленным голосом. – Мы не бросаем младенцев в огонь. А жечь дома и насиловать женщин – право войны! Куявы разве не жгли наши дома и не насиловали женщин?
Она повернулась к нему лицом. Глаза ее смотрели строго, но щеки окрасились румянцем.
Итания некоторое время смотрела строго, наслаждаясь замешательством такого могучего и ужасного человека. Мелькнула непрошеная мысль, что всю эту ужасную войну в самом деле развязал именно этот человек. Тот самый, что вот сейчас краснеет, что-то мямлит, не знает, куда деть руки, что-то жалко лепечет. А войну начал из-за нее, и об этом уже начинают слагать песни…
А у нее, мелькнула новая мысль, уже есть над ним некоторая власть.
Он подошел и встал перед ней на колени. В сумраке странно блестели ее глаза с расширенными зрачками, золотые волосы казались светлой пеной, что наполовину укрывала грудь. Он смотрел снизу вверх, внезапно стало страшно коснуться ее, такой небесной, чистой.
