Прикосновение полуночи

 – Но если твое желание так легко преобразилось в магию, то в том коридоре тебе перепал не один лишь глоток наслаждения.

– Я тоже мечтаю положить конец моему воздержанию, – вмешался Айслинг, – но перед нами – чаша! Как вы можете говорить о чем-то другом?!

– Наверное, я мечтаю сильнее, – буркнул Готорн. Аматеон пробормотал в глубоком раздумье:

– Чаша вернулась в руки Мередит. Как это могло случиться?

В его глазах, будто сделанных из цветочных лепестков, отражалась мучительная борьба.

– Хочешь сказать, сна не должна была выбрать для возвращения грязную полукровку вроде меня.

Он сглотнул так болезненно, словно давился годами предубеждений и предрассудков.

– Да, – выговорил он, скорее прошептал. Он упал на колени, словно ноги у него подкосились или его сбила с ног какая-то неведомая сила.

Он смотрел на меня, и многоцветье его глаз блистало на свету – не магией, а слезами.

– Прости меня, – сказал он тем же сдавленным полушепотом, словно извинение вырывали у него из глотки. – Прости меня!

Я держала чашу в руках, но когда она поплыла к Аматеону, ее двигала не моя воля.

Он спрятал лицо в ладонях.

Широкие плечи начали вздрагивать от беззвучных рыданий. Я переложила чашу в одну руку, чтобы другой тронуть его за плечо. Он всхлипнул и обхватил меня за талию, вцепившись в меня так крепко и внезапно, что я чуть не упала на него. Чаша задела краем его макушку, и этого хватило с лихвой.

Я стояла посреди огромной бесплодной равнины. Аматеон по-прежнему обнимал меня, зарывшись головой мне в живот.

Снова запахло яблонями, и я повернулась туда, откуда повеяло ароматом. Холм, снова и снова являвшийся мне в видениях, возвышался неподалеку. Я различала дерево на его вершине, дерево, под которым в бушующих молниях стояли мы с Мистралем. Эту равнину я тоже видела, но никогда еще не спускалась на нее.

Аматеон поднял голову и взглянул на меня. Край чаши проехался по его волосам. Почувствовав прикосновение металла, он прижался к чаше тем же движением, каким склоняются в ласковую ладонь.

Он потянулся рукой к земле, постаравшись, правда, не разорвать контакт с моим телом и с чашей. В руке у него оказалась горсть серой пыли, настолько сухой, что она просыпалась меж его пальцев, как песок.

Он снова взглянул на меня, глаза блестели от слез, которые он то ли не отваживался, то ли не мог пролить.

– Когда-то долина была другой. – Он снова прижался к чаше, словно ждал от нее утешения.