Приручить Цербера

— Да что ты? — с театральным восторгом воскликнул Данила. — Знаешь, мне уже лучше. Назад я поведу, можно? Меня в водительском кресле не укачивает. Да и ты устала, наверное… Конечно… Да, долгий был день.

Летов уселся за руль, проехал метров пятьсот, подальше от заправки и людей, тормознул и сказал:

— Выходи. Затащишь канистру к моему джипу и приедешь в нем завтра на работу. Держи ключи… Пока, крошка.

Настя замерла, явно огорошенная перспективой плестись вдоль дороги с тяжелой канистрой, которую внаглую стащила на даче.

— Я в полицию позвоню и заявлю угон, — возмутилась вероломная Аида, но Данила отстегнул ее ремень безопасности, затем, перегнувшись через растерянную девушку, открыл дверь и повторил:

— Все, на выход. Считаю до пяти. Не выйдешь, сам вытащу. Я не шучу.

Настя, спохватившись, вцепилась в сумочку, проверила, на месте ли телефон и кошелек, и, с матом выбравшись из собственного кабриолета, грохнула дверцей.

— Чтоб ты сдох, Цербер, — взвизгнула она, обошла машину, вытащила канистру, пнула колесо и пошла прочь.

— На работу не опоздай, — крикнул ей вдогонку Летов, смеясь, и Настя выбросила вверх руку с неприличным жестом, посылая его далеко и надолго.

Данила откинул голову на кресло и шумно выдохнул; собрал фотки обнаженной Аиды и бросил их на соседнее кресло. Так сказать, возместил потерю собеседника.

«Вот же гарпия. Долго я не продержусь», — подумал он и завел мотор.

Из дома Данила несколько раз набирал Настю, но она сбрасывала. Раз злится, значит, жива. Ну и ладно.

Она была совершенно раскрепощенной, будто ни капли не стеснялась фотографа. Ее взгляд был не призывным, а скорее изучающим в ответ, если так можно выразиться. Все снимки были черно-белыми, и это придавало им магии.

Аида не позировала, а оставалась собой, и невидимый фотограф любил ее именно такой. Данила обводил пальцем контур ее совершенного тела и терял связь с реальностью.

Кто ее фотографировал? Этот вопрос мучил Данилу до глубокой ночи, потому что главным чувством, которое он испытывал сейчас, глядя на снимки, была ревность.

Ревность въелась ржавчиной быстро и больно, и Данила понял, что увязает и перестает себя контролировать. Именно этот страх и заставил его наконец отложить снимки и вспомнить, что скоро подниматься на работу.