Притворись, что мы вместе

в четыре часа утра я заверяю своей подписью невозможность перевода Станислава Завьялова в связи с тяжестью состояния и, как следствие, нетранспортабельностью. Вложу в историю болезни, а потом хоть все отделение увозите.

Мужик опять задумался, как-то даже уменьшился в размерах и наконец стал похож на всего-навсего сильно переживающего отца. До этой минуты казалось совершенно очевидным: желание засудить кого-то из нас было ему гораздо важнее, чем жизнь пацана. Остальные тоже притихли, какофония теперь звучала не так громко и более минорно, со всхлипываниями, тихими просьбами посидеть тут до утра.

Теперь осталось только время, время до восьми утра, еще несколько часов.

Наконец-то починили лифт и закатили бабусю с огромным гипсом на ноге. Я очнулась и, воспользовавшись образовавшимся небольшим свободным пространством, двинулась между людьми и каталками, скользя по грязному полу в направлении двери: она так и продолжала периодически хлопать, захватывая холод.

Я продиралась сквозь толпу. Все ближе и ближе с каждым шагом… Усиленно вглядывалась в пугающую фигуру… Махровые фиолетовые тапочки, длинный домашний халат, край ночной сорочки, слегка выглядывающий из-под халата.

Она стояла как статуя, безмолвная и неподвижная, смотрела вперед, в глубину приемного покоя, на толпу, каталки, кровь на полу, внимательно и спокойно. Не видела почему-то только меня. Наконец собравшись с силами и шагнув вперед, я вцепилась ей в локоть.

– Полина Алексеевна, как вы тут оказались?

– Я проснулась, было шумно и светло… Елена Андреевна, как холодно.

Надо срочно вернуться в палату.

Я потащила ее по узенькой тропинке к терапевтическому корпусу – ужасно не хотелось, чтобы кто-то видел эту нелепую сцену. Руки Вербицкой были ледяными, кончик носа посинел. По щекам текли слезы.

– Сколько вы там простояли, Полина Алексеевна?! Хотя бы скажите, зачем пришли?

– Я, по-моему, хотела вас увидеть… Потом не помню… Хотелось посмотреть…

– Господи, на что посмотреть?

– Просто было любопытно… вы рассказывали много… столько смерти…

Спрашивать о чем-либо было явно бесполезно: Полина не могла объяснить, как она тут оказалась.

Мысли мои в ужасе разбегались, я никак не могла придумать, что делать. Что мне предпринять в понедельник: вызывать психиатра для консультации? Вновь сделать МРТ головы? Попытаться вытряхнуть из нее как можно больше информации? Заставить вспомнить хоть что-то?

Незаметно миновали постовую терапевтического корпуса, и я потащила Полину на лестницу, чтобы не будить лифтера.