Приверженная

Об Абрамове я вспомнил, когда уже посадил Черничку себе на колени, а сам сел на лавку, чтобы натянуть на нее свою футболку, которая не плохо походила на платье. Брата уже не было. И след простыл.

— Нужно начать поиски родителей прямо сейчас… Возможно, их жизнь висит на волоске, а мы тут с тобой… — у нее не было сил не просто сформулировать мысль, но и донести ее до конца. Свернувшись калачиком у меня на руках, она задремала, сквозь сон бормоча что-то не членораздельное.

— Я уже занимаюсь этим.

 — взаправду сказал я, вспоминая, что активные поиски тел ее родителей ведутся уже который час. — Пойдем-ка я уложу тебя в нашу постель.

Она ничего не ответила, прикусив свой пальчик и засосав его, словно младенец соску. Не удержавшись, я поцеловал Черничку в лоб, послав в известное место внутренний голос, напоминающий, что пора поумерить пыл, снова поставить на место Черничку. Ее влияние на меня уже становилось чем-то не подконтрольным…

Подхвати ее на руки, я понес девочку на верх, где-то на втором этаже услышав дикие писклявые стоны, мужской хрип и скрип кровати.

Остановившись на минуту, с удивлением понял, что звук доносится из спальни брата с Анджелой. Возможно, и не стоит отсылать Абрамова так рано? Пусть видит и запоминает, что Черничка — моя. Стоит только усилить охрану и приставить к нему лично надсмотрщика. Еще один косой взгляд на Кристину — до свидания Сейшелы.

— Что это за дикие крики? — сквозь сон поморщилась Черничка, пытаясь закрыть глаза.

 — Кому-то плохо?

— Вряд ли… Скорее, хорошо… Мой брат развлекается. — усмехнувшись, пробормотал я, не будучи уверенным, что малышка расслышала хоть слово. Положив ее в постель и накрыв покрывалом, я оправился в кабинет, чтобы вернуться к работе.

Я проснулась глубоким вечером от жуткой жары. Во сне закрутившись в теплый плед, теперь я буквально истекала потом. Быстро выпутавшись из него, соскочила с кровати и будучи еще одним глазом во сне подбежала к открытому балкону.

Легкий ветерок и запах океана подарил тот самый свежий воздух, которого не хватало, и я улыбнулась…

С каждой секундой сознание прояснялось, а воспоминания отделались ото сна. Улыбка превратилась в гримасу, а по телу волной пробежали мурашки.

Больно. Как же больно порой вспоминать и анализировать свои же поступки. Ранее, до встречи с Шакаловым, я не была безрассудной. Никогда. Каждое мое действие было следствием продуманного плана.