Призрак в кривом зеркале

Спустя несколько секунд старик выглянул наружу, уставился на Макара недоверчивым взглядом. Седая голова его была всклокочена, будто он только что встал с постели, но в глазах не осталось и следа сонливости.

– Доброе утро, Яков Матвеевич! – Илюшин был бодр и свеж и будто бы не помнил об их последнем разговоре.

Афанасьев кивнул, поджав губы.

– Простите, что так рано! Вы не уделите мне пять минут?

Голова старика исчезла, окно задернули шторой в мелкий цветочек. Илюшин подошел к крыльцу, уселся и приготовился ждать.

Ждал он недолго – за дверью раздалось шарканье, и Яков Матвеевич вышел на крыльцо, кутаясь в полосатый халат, смешной и нелепый. Он казался совсем старым, и Макар, наметивший было для беседы тактику «молодого нахала», до сих пор оправдывавшую себя, неожиданно передумал.

– Не смотрите на меня так, – буркнул старик, запахиваясь потуже. – Халат подарила мне моя дочь. Она должна заехать сегодня утром, и я хотел… хотел, чтобы ей было приятно."

"Яков Матвеевич сам не знал, почему оправдывается.

Он вынужден был признать, что, несмотря на все расспросы этого парня, назвавшего себя частным сыщиком, и несмотря на то, что Афанасьев многое бы отдал, чтобы больше не видеть его, парень не вызывал у него антипатии. Скорее наоборот. Вот сейчас нужно было недвусмысленно объявить визитеру, чтобы он убирался и больше не тревожил Якова Матвеевича, но выговорить это Афанасьев был не в состоянии, хотя назвать себя кротким или нерешительным человеком никак не мог.

Второй день подряд он ощущал себя противно мягким, размазанным, как пластилин. Ему отчаянно не хотелось этого признавать, но все дело было в старых воспоминаниях, которые посетитель разворошил, как тлеющие угли в золе, отчего они снова вспыхнули. А еще дело было в собаке.

Чертова тварь куда-то делась. Несколько раз Яков Матвеевич выглядывал из окна, выходил на дорогу, но большая колдобина перед шестаковским домом, где он привык видеть собаку, пустовала. Афанасьев думал о том, что она такая же старая, как и он – по собачьим меркам, – и могла уйти умирать.

Или живодеры проехали по их улице – новый мэр рьяно взялся искоренять популяции бездомных собак на улицах Тихогорска – и забрали собаку. «Она же, дура, доверчивая… Пошла и не гавкнула».

От этой мысли ему стало совсем тошно. Парень ни о чем не спрашивал, и Афанасьев не стерпел, сам нарушил молчание:

– Пришел, разбудил – и молчишь, как на поминках, – недовольно сказал он.