Проказник в изумрудах [Изумруды на завтрак]

Тогда так же в приоткрытой пасти сверкали желтоватые клыки, и с них капала слюна, и собачьи глаза яростно сверкали… Тогда маленький Эрик от страха намочил штанишки, а потом, когда все кончилось, долго безутешно плакал на маминой груди…

Сейчас, к сожалению, мамы давно уже не было и не к кому было бежать за помощью и спасением.

Но страшный человек передумал вгрызаться в его горло. Он с железным лязгом захлопнул пасть, отодвинулся и проговорил чугунным голосом:

– Даю тебе двадцать четыре часа.

– На что, Михаил Борисович? – пролепетал Володарский, когда к нему вернулся голос – или хотя бы его жалкое подобие.

Володарский понял, что его ожидает нечто страшное. Нечто очень страшное.

– А если принесешь, – продолжил страшный человек чуть более мягким голосом, – если принесешь – будем считать, что инцидент исчерпан. Будем считать, что я на тебя зла не держу.

– А деньги, Михаил Борисович? – пролепетал Володарский, набравшись храбрости.

– Деньги? – Голос страшного человека снова загудел чугуном. – Я же сказал – принеси серьги, денег не надо! Принеси серьги – и будем считать, что мы в расчете!

– Но вы… вы же хотели купить у меня эти серьги… вы же обещали мне за них заплатить!

– Я – тебе – заплатить? – Глаза страшного человека вспыхнули. – Я хотел купить эти сережки, но ты принес мне туфту! Ты хотел меня кинуть! Теперь ты мне по жизни должен! Последний раз повторяю – двадцать четыре часа!

Страшный человек моргнул – и тут же по этому сигналу откуда-то, видимо, из другого пространства, вынырнули двое плечистых молодчиков, которых только что не было в ложе.

Он с трудом поднялся на ноги.

Из-за двери ложи доносился смех – дружный, угодливый. Смеялись, несомненно, над ним.

Володарский поплелся к стоянке.

С трудом, еле передвигая ноги, он добрел до нее, с трудом нашел свою машину, хотел было включить зажигание – но понял, что сейчас этого делать нельзя.

Хотя, может быть, разбиться – это лучший выход.

Все равно страшный человек дал ему только двадцать четыре часа, чтобы достать серьги. Иначе…

Об этом не хотелось даже думать.

Но серьги он достать не сможет, так что так или иначе – его песенка спета.