Проклятый дар

– А нормальные люди станут рисовать такое? – Алена протянула ему исчерканный лист.

– Видал я рисунки и подиковиннее. – Он пожал плечами. – По сравнению с «Черным квадратом» твои художества очень даже вменяемые.

– А что стены? Если душа требовала, а карандаша под рукой не было, то можно и на стенах.

– Ты добрый. – Она улыбнулась сквозь слезы, заглянула в его ясно-серые глаза. – Почему ты работаешь в таком месте?

– Я здесь временно. – Он улыбнулся в ответ безмятежной улыбкой и после недолгого молчания сказал: – Все, мне пора.

Но ты не унывай, меня сейчас сменит один хороший дядька, ты его должна помнить.

– Это вряд ли. – Алена отвернулась к окну, чтобы Матвей не заметил ее отчаяния.

Если бы не было тех обрывочных, но таких ярких и таких страшных воспоминаний, можно было бы попробовать побороться: уговорить Матвея или того хорошего дядьку, которого она отчего-то должна помнить, можно было бы попытаться связаться с Антоном Карповичем или дозвониться деду, но она не станет. Она совершила что-то страшное и должна понести за это наказание.

Пусть это глупо и пафосно, зато честно. Себя не обманешь. Так любила повторять покойная бабушка. А бабушка была мудрой и никогда никому не врала…

– Ну, я пойду? – Матвей легонько коснулся ее плеча, и Алена вздрогнула. Он, фактически ее тюремщик, спрашивает у нее разрешения уйти. Как глупо…

– Да, конечно. И спасибо за шоколадку.

– На здоровье. – Он смущенно улыбнулся. – Спокойной ночи, Алена. Все будет хорошо.

– Да, все будет хорошо, – эхом повторила она, с холодеющим сердцем наблюдая за тем, как глупые ночные бабочки на полной скорости врезаются в окно ее палаты…

С Матвеем Петрович встретился на входе в больницу.

Парнишка выглядел растерянным.

– Эй, молодой, случилось что-то? – спросил он, отвечая на рукопожатие. – С Аленой Михайловной?

– С ней. – Матвей кивнул. – Она в себя пришла.

– То есть как – в себя пришла? – Сердце, уже почти приученное не волноваться и реагировать на все спокойно, забилось быстро и гулко. – Опять что-то сказала?

– Ага, сказала.

Слушай, Петрович, у тебя сигареты есть? Угости, а то мои закончились. – Матвей потянул его прочь от двери к облюбованной скамейке. – Я на пару минут только, – буркнул виновато и прикурил от протянутой зажигалки.

– И что она сказала? – Петрович обернулся, вглядываясь в оранжевый прямоугольник окна палаты номер четырнадцать.

– Да она много чего говорила. Сначала сказала, что помнит меня, потом, что есть хочет, потому что у нее гипогликемия.