Проклятый дар

 – Матвей придвинул ей стопку бумаги, потом озадаченно взъерошил волосы. – А ручки-то у тебя нет.

– А у тебя? – спросила Алена с мольбой. – Мне же ненадолго, всего на пару секунд.

Он колебался, по глазам было видно, а потом вытащил из нагрудного халата авторучку.

– На, – сказал не особо радостно, – только, ты уж извини, писать при мне будешь. Я из-за тебя и так кучу инструкций нарушил.

– Только не смотри, пожалуйста, – попросила она. – И не читай, там личное.

– Ага, личное. – Он кивнул и отошел к окну.

Алена взяла из стопки верхний лист. Взгляд застыл на исчерченной углем бумаге. Это она сделала?! Она рисовала их все это время? Углем на бумаге, чем-то острым на стенах, полупрозрачными крылышками мотыльков на окнах… Значит, Другие питали ее страхи и ее сумасшествие…

Даже если исключить эффект лекарств, с ее психикой и ее жизнью что-то не то. Почему она не помнит, что было до серого мира, до того, как она оказалась в этой запирающейся на ключ палате? Что она натворила? И что натворит еще, если не закончить лечение?.

Торопливо, боясь передумать, Алена написала записку, сложила листок вчетверо, протянула Матвею. Да, она нездорова, с ее психикой далеко не все в порядке, но пусть ее лечит кто-нибудь другой, а не Егор Стешко…

Глазам вдруг стало больно от слез, Алена потерла их руками.

– Эй, ты чего? – На плечи легли горячие ладони, а привычный уже аромат парфюма соскользнул с его запястий ей на волосы. – Ты плачешь, что ли? Не плачь. Теперь все хорошо будет.

– Не будет. – Алена вытерла мокрое от слез лицо рукавом халата.

– Потому что я сумасшедшая.

Слова дались легко. Эти страшные слова жили в Алениной голове так давно, что успели стать самостоятельными и независимыми от нее. Она сумасшедшая. Она совершила что-то до такой степени страшное, что тут же постаралась забыть. И уже почти забыла. Остались мелочи…

Чужая кровь на раскрытых ладонях… Собственный крик… Круговерть белых облаков над головой, и те же облака, отражающиеся в черной воде болотного «оконца»… А еще страх! Неконтролируемый, неизживный, пропитывающий ее от носков до макушки.

– Я, конечно, не психиатр, но мне кажется, что ни один псих не станет считать себя сумасшедшим. – Матвей хотел ее утешить, но в голосе его не было уверенности, только жалость.