Проклятый Лекарь. Том 2

Теперь не было разделения на тьму и свет. Только чистая, концентрированная воля.

Я начал медленно, осторожно, контролируя каждую каплю, вливать в него свою собственную Живу. Я чувствовал, как тёплая, золотистая энергия течёт по только что восстановленным путям, как она заполняет пустоту и смешивается с теми остатками Живы, что в нём были, заставляя спящую систему пробуждаться.

Это было похоже на то, как первая весенняя вода заполняет сухое, растрескавшееся русло реки.

Минута. Две. Пять. Десять.

Толпа за дверью уже начала волноваться, доносились нетерпеливые, пьяные голоса.

Но здесь, в нашей пыльной, импровизированной операционной, время остановилось.

Когда я почувствовал, что система заполнена, то резко отдёрнул руки.

Я отшатнулся от тела, как будто меня ударило током, и тяжело опёрся о стену. Совершенно опустошённый. Руки подрагивали, перед глазами плыли тёмные круги.

Я мысленно заглянул в Сосуд. Шесть процентов.

Спасение от магической смерти на глазах у толпы аристократов было оценено проклятьем по самому высшему разряду.

«Щедрая» плата за адский труд.

— Закончил, — прохрипел я.

— И что теперь? — барон Долгоруков, бледный от потери крови и напряжения, склонился над Свиридовым. — Он жив?

Я вытер пот со лба рукой. Я мог бы солгать. Сказать, что всё будет хорошо. Но я посмотрел на Долгорукова.

На его раненое плечо, на его стальное лицо солдата. Он заслуживал правды. Честность — лучшая политика. Особенно с такими, как он.

— Каналы восстановлены. Его собственная Жива теперь запечатана внутри и циркулирует.

Я запустил систему. Но… его сердце не билось почти пятнадцать минут. Мозг был без кислорода. Я поддерживал минимальный кровоток своей силой, но хватило ли этого? Вернётся ли к нему сознание, или он останется просто… телом с работающей душой? Мне и самому интересно. Такого я раньше никогда не делал.

Мы стояли в полумраке пыльной подсобки — я, измотанный до предела; Аглая, сжавшая кулаки до побелевших костяшек; барон Долгоруков, забывший о своей ране; и Костомар, неподвижно застывший в углу.

Все мы, затаив дыхание, смотрели на неподвижное тело поручика Свиридова. Ждали. Секунды тянулись как часы.

В напряжённой тишине подсобки раздался судорожный, хриплый, рваный вдох — звук человека, вырванного из небытия.

Свиридов дёрнулся всем телом, словно утопающий, выныривающий из-подо льда. Его руки судорожно сжались в кулаки, спина выгнулась дугой.

Его глаза распахнулись — сначала пустые, расфокусированные, как у стеклянной куклы.