Пропавшие без вести

А ведь он и не осознал еще, что каждое слово его — это закон жизни и смерти для десятка тысяч его бойцов. Ведь он перед совестью, перед детьми и матерями, как говорят — перед богом и людьми, обязан за них отвечать. Хорошо, если совесть у командира живая и теплая, если власть над людьми не затмит ему разума…

— Коммунисту-то?! — перебил Ивакин.

Балашов пристально посмотрел на него и тряхнул головой.

— А хотя бы и коммунисту! — сказал он. — Ведь власть пьянит!.. Ох, пьянит! Любят власть человеки, да когда-то еще разлюбят!.

. А военная власть в горячий момент — это же личная диктатура! Ты говоришь — молодому дорогу! А ему едва тридцать, в нем молодые силы кипять! — Балашов поймал себя на том, что сказал, как Ивакин, по-деревенски, «кипять», и усмехнулся. — Молодому охота геройства, подвига. А ведь подвиг-то командира и подвиг бойца — это разные вещи. Командир проявляет «отвагу», иной раз бросая тысячи человек на неверную участь… Мы с тобой скажем: «Вот удалая башка!» А надо всегда думать, сколько же «удалая башка» положил красноармейских жизней на свою боевую удачу!

Ивакин слушал внимательно, все кивал, как будто бы соглашаясь, но в зеленоватых глазах его играли какие-то недоверчивые, лукавые огоньки.

Балашов заметил их раз и два и умолк, вопросительно глядя на собеседника. Тот, однако, молчал.

— Ты чего? — беспокойно спросил Балашов.

— Я слыхал, ты был сам комиссаром дивизии в двадцать три! — усмехнулся Ивакин.

— Был, — признал Балашов.

— А молодые силы кипели?

— Значит, тебе, молодому, тогда могли доверять? Что же, не та была молодежь или как? — насмешливо продолжал Ивакин. И вдруг расхохотался. — Ты меня-то не помнишь? Да где там! Я у Емельяненки был в полку. А я тебя помню, товарищ мой комиссар. Ни седины, ни морщинок у тебя тогда не было, а мы, рядовые бойцы, тебя уважали!

— А за что? За то, что я и тогда смотрел, как людей сохранить, — смущенно возразил Балашов.

— И совсем не за то, а что ты не берег ни нас, ни себя! Ни черта ты о людях не думал, а только бы беляков да Антанту разбить… и разбили!

— Ну ладно, — прервал ворчливо Балашов.

 — Значит, ты передай там свою предмостную бригаду и возвращайся сюда, к управлению армией.

— Погоди, я их в бой введу сам, своею рукой, уж тогда передам, — попросил Ивакин.

Эти лично им сложенные новые формирования были Ивакину как родное дитя. Ему трудно и жалко было с ними расстаться.