Пропавшие без вести

Разумеется, если бы были все вместе, если бы Ваня и Зина оказались здесь, полнота этого чувства усилилась бы во много раз… Петру Николаевичу даже казалось, что если бы это была не новая, благоустроенная квартира, а тот их старый домишко, может быть даже ощущение дома было бы и еще полнее…

Оставаясь в доме часами один, Петр Николаевич вспоминал друзей и знакомых, кое-кого из сотрудников погибшего при пожаре первого мужа Ксении Владимировны и, когда возвращалась Ксения, задавал ей вопросы о них…

…И сколько же раз в недоумении, в удивлении, в изумлении и негодовании слышал остерегающий шепот:

— Тише ты, тиш-ше! Ведь его же давно уж…

И Балашов не сразу, но научился без пояснений понимать, что такое «давно уж».

«Да, столько воды утекло… Что? Воды?! Какой воды?! Столько жизней!.. Стольких людей мы лишились… Товарищей, коммунистов!.. Так как же они потеряли свою партийную честь?.. Может ли быть?! Но разве, не разобравшись, таких-то людей обрекли бы на смерть и проклятие поколений?! Значит, действительно все подтвердилось? Ведь вот же со мной разобрались, хотя я тоже был «там» и вокруг плелись грязные сети, а теперь… Так, значит, и Тухачевский и Блюхер, Бубнов, Егоров… Да как же тут скажешь «не может быть»! Как же все это случилось? А жить-то ведь надо и надо драться с фашистами… и… молчать?. . Да мыслимо ли молчать?! — возмущалось все существо Балашова. — Но ведь война! Приходится! Что же сейчас разговаривать, когда надо действовать, прилагать все силы к одному — к победе над Гитлером…»

Ни сознание, ни чувства не могли примириться с мыслью, что эти верные революции, верные партии люди ушли в чужой лагерь… Продались??

«А вдруг все это интриги?! Вдруг эти же самые кюльпе оклеветали самый цвет Красной Армии, а кто-то… Но ведь они же оправдывались, отвергали, негодовали?! А он, этот «кто-то», все же поверил не коммунистам, а фашистским наветам, как обо мне… А фашисты читали наши газеты и радостно потирали руки…»

— Не может быть! — стонал Балашов.

И снова терялось зрение, темнело в глазах и начинала отчаянно болеть голова…

Говорить об этом с Ксенией он не решался.

Как-то она уже это пережила. Когда он возвратился «оттуда», она уже поверила в справедливость. Он не рассказывал ей деталей своих обвинений и не хотел бросить ее снова в тот же кипящий котел сомнений и мук…

И когда появился Рокотов, Балашов и ему не высказал ничего из этих мыслей. Он воюет, а сердце воина не должно подвергаться сомнениям. «Оставим на после войны», — решил Балашов.