— А вот получается, что Ивакин и Острогоров перед судом истории и народа вроде как рядом стоят: волей военной судьбы в окружение попали и застрелились, — продолжил Рокотов.
— Нехорошо! Стыдно перед Ивакиным! — В волнении от всего услышанного, Балашов поднялся и, постукивая палкой, прошелся по комнате. — Логин и заживо был покойник, зависть его заедала, карьеризм. Именно вот такие, как он, натворили нам всяких бед. А в Ивакине сколько было самоотверженной жизни! Он бы еще и после войны вкалывал бы где-нибудь, болячки войны исцелял бы, да без хныканья, бодро и даже весело.
И воевал-то ведь весело, а уж в нашем ли деле веселье! Да еще в такой обстановке…
Балашов умолк, и оба они помолчали, словно в честь погибшего друга.
— Ну, а все-таки расскажи ты мне, как же вы справились? Как же вы проводили зимнее наступление? Что изменилось зимой? — спросил наконец Балашов.
Рокотов задумался, собираясь с мыслями.
— Ну, как же что изменилось! Дороги нам крепкие послала зима — это раз. Резервы свежие подошли с востока — это два.
Артиллерию подготовили кучно — три. Заняли выгодные плацдармы, боеприпасы сосредоточили… И все это в темпе, без проволочек. Все понимали, что время не ждет… Создалась, значит, плотная насыщенность всех участков людьми и огнем… Расстояния от штабов до переднего края стали короче, значит, прочнее связь, отчетливее управление боем — это четыре… Впрочем, бывало, что связь по-кутузовски, через связного с пакетом, осуществляли… да, правду сказать, и нередко с пакетом… Но самое главное — инициатива людей.
Москва, знаешь, стала символом поражения или победы… И… как сказать… То самое испанское вдохновенное тридцать шестого года «No pasaran!» сыграло огромную роль… — Рокотов снова задумался, словно бы проверяя в уме, все ли он перечислил, и заключил: — И потом — ведь никто уже ни черта не боялся. Опасливость перестраховщика у командира пропала. Ее ведь в мирное время службисты плодили, а тут получилось, что ничего все равно хуже смерти не будет… Службисты, конечно, остались, но только в стороне от сражений, а в боевой обстановке они скоро поняли, что именно личная перестраховка и несет им погибель… А в массе-то, в большинстве, и командиры и рядовые бойцы за победой не шли, а лезли, что называется — пёрли!.
. Сквозь сугробы, сквозь вьюгу, сквозь пули и пламя — напролом!.. Техники, правда, еще маловато было, но ее, на старинный манер, заменяли солдатской кровью, как говорится — костьми, головами… Вот так все и было.
