Пропавшие без вести

У школы, у церкви, у сельсовета стояли посты. По главной улице взад и вперед бродили ленивые патрули. У въезда и выезда из села торчали регулировщики. Изредка проходили грузовые и легковые машины. Совсем уж редко, скрипя, тянулись конные подводы с местными жителями. Не слышно было ни кудахтанья, ни лая собак, ни мычания коров — обычных звуков деревни.

Неподалеку от беглецов, не разгибая спины, одинокая женщина молча полола огородные грядки. Она приближалась к ним медленно, не менее часа.

Лежа в крапиве, под тенью куста бузины, разукрашенного алыми гроздьями, разморенные зноем, оба молчали, пока женщина не оказалась почти рядом.

— Тетенька, виду не подавай, что голос услышала, щипли себе травку, щипли, как щипала, — сказал Бурнин.

«Тетенька» не подала никакого знака и продолжала полоть.

— Мы, тетенька, люди из плена. Нам заходить в село страшно, а надо. В какую избу без опаски можно?

— А ни в какую нельзя, всюду немцы. С ума вы сошли! Зима ныне, что ли! Я сама-то в избу не хожу, — ответила женщина, продолжая полоть и не подняв головы.

— А Катя, учительница, жива еще, тетя? — спросил Бурнин.

— Давно не стало, — сказала женщина, не оставляя своей работы.

— Тетя, если вы нас продадите фашистам, то мы вас расстреляем. Смотрите, у нас автоматы…

Женщина оглянулась на ствол, торчавший из бузины.

— Дурак ты, я вижу, — равнодушно обронила она и отвернулась.

— Мы, тетя, прошли далеко. Это он притомился и оттого подурел, а так он ничего, — как бы прося извинения за друга, сказал Бурнин. — Вы все-таки Кате скажите, что от доктора Миши Варакина мы ей низкий поклон принесли, от Михайлы Степановича…

— А где сам-то Миша? — живее спросила та.

— Миша там, где нас нету. В плену остался. А вы его знаете?

— Молоденьким знала. С дедушкой к нам наезжал…

— Сумеете Кате сказать?

— Не знаю… — смягчилась женщина. — Может, сумею. А вы тут, ребята, лежите, под бузиной, никуда ни шагу! Вам отсюда все будет видно, а вас — никому. Позиция важная, прямо сказать… — Женщина осеклась и замолчала…

Она поднялась с междурядья, нарвала возле изгороди целый сноп крапивы, повернулась к ним и оказалась довольно еще молодой.

— Только свои по этой стежке приходят. Лежите. Я ей пошлю сказать…

Уже в темноте хозяйка принесла им горячей картошки, молока в бутылке и небольшой кусок сала.

— Ей нынче сюда нельзя. Сойдите сами туда вон, к лодочной переправе, — указала она рукой.