Проповедник

Дверь в его кабинет внезапно распахнулась. Сольвейг ворвалась внутрь, следом за ней бежала Лаине, беспомощно разводя руками.

— Сволочь, хрен ты облезлый!

Он поморщился: во-первых, он всегда считал совершенно непозволительным внешнее проявление чувств, тем более столь сильное, в его присутствии, и во-вторых, подобные выражения он также считал абсолютно недопустимыми.

— Что случилось? Сольвейг, по-моему, тебе надо успокоиться и перестать разговаривать со мной подобным образом.

Он с запозданием увидел, что его естественная попытка урезонить Сольвейг распалила ее еще больше.

Она, похоже, изготовилась вцепиться ему в горло, поэтому он на всякий случай ретировался за письменный стол.

— Успокоиться? Ты говоришь, что я должна успокоиться? Ты, ханжа гребаный, стручок тухлый!

Он видел, что ей доставляет кучу удовольствия наблюдать, как он вздрагивает от каждого ругательства, а Лаине за спиной Сольвейг становилась все бледнее и бледнее. Сольвейг перестала орать и почти прошипела злобным и издевательским голосом:

— В чем дело, Габриэль? Что тебе так не нравится? Ты же тащился, когда я шептала тебе на ушко похабщину, тебя это возбуждало.

Что, Габриэль, разве не помнишь?

Произнося это, она приближалась к письменному столу.

— И незачем ворошить старый мусор. У тебя ко мне есть какое-нибудь дело или ты просто напилась и бесишься, как обычно?

— Дело, ты говоришь? Ну да, у меня полно дел, и на тебя хватит. Я была внизу во Фьельбаке, и знаешь что: они нашли Мону и Сив.

Габриэль вздрогнул, и на его лице ясно обозначилось изумление.

— Они нашли девушек? А где?

Сольвейг склонилась над столом, опершись руками, так что ее лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от Габриэля:

— На Кунгсклюфтане, вместе с одной убитой молодой немкой. Они думают, это сделал один и тот же убийца. Так что стыдись, Габриэль Хульт, стыдись того, что ты указал на своего брата, на свою родную кровь. Не было ни одного хоть какого-нибудь доказательства против него, а ты его сделал в глазах людей виноватым, и все на него пальцем показывали, и все у него за спиной шептались, — вот что его доконало.

Но ты, видно, на это и рассчитывал, ты ведь знал, что так и будет? Знал, что он слабый и ранимый. Он не мог пережить позора и поэтому повесился, а я совсем не удивляюсь — именно этого ты и добивался своим звонком в полицию. Ты не мог смириться с тем, что Эфроим любил его больше.