Проповедник

Во время своего монолога Сольвейг тыкала Габриэлю в грудь пальцем так сильно, что при каждом тычке его отшатывало назад.

Он оказался прижатым спиной к окну, и дальше ему деваться было некуда. Габриэль принялся глазами подавать сигналы Лаине, чтобы она как-то попыталась вызволить его из этой неприятной ситуации, но она, как обычно, стояла там и моргала, беспомощно опустив руки.

— Моего Йоханнеса всегда любили больше, чем тебя, и ты этого, конечно, пережить не мог, ведь правда? — Сольвейг не стала дожидаться какой-нибудь реакции на свое утверждение, замаскированное под вопрос, и продолжала монолог: — Даже когда Эфроим лишил его наследства, он все равно продолжал любить Йоханнеса больше.

Ты получил усадьбу и деньги, а вот любовь отца тебе не досталась, хотя ты и пахал в усадьбе, пока Йоханнес наслаждался жизнью. А потом, когда он увел твою невесту, тебя это доконало, ведь правда? Тогда ты и возненавидел брата, Габриэль? Это стало причиной твоей ненависти? Конечно, ты счел себя оскорбленным, но это не давало тебе никакого права на то, что ты сделал. Ты погубил жизнь Йоханнеса, и мою, и наших детей — разом. Ты что, думаешь, я не знаю, чем мои парни занимаются? И это тоже на твоей совести, Габриэль Хульт. Наконец люди узнают, что Йоханнес не делал того, в чем его обвинили, о чем шептались все эти годы; наконец и я, и мальчики снова сможем ходить с поднятой головой.

Ярость Сольвейг мало-помалу утихла, и ей на смену пришли слезы. Габриэль не знал, что было хуже. В какой-то момент вспышки ее гнева он увидел прежнюю Сольвейг — королеву красоты, которую любил, которую назвал своей невестой, а потом пришел брат и взял ее, как привык брать все, что хотел.

Бешенство Сольвейг прошло, и она буквально на глазах сдулась, как проколотый воздушный шар. По ее лицу текли слезы, и она опять стала просто жирной неухоженной неряхой, проводящей дни, упиваясь жалостью к себе.

— Гореть тебе в аду, Габриэль Хульт, вместе с твоим отцом.

Сольвейг прошептала эти слова и потом исчезла так же быстро, как и появилась.

Габриэль и Лаине застыли на месте. Он чувствовал себя так, будто у него в ногах взорвалась граната. Он тяжело плюхнулся на стул, и они с женой молча обменялись понимающим взглядом. Им обоим было ясно, что старые скелеты теперь вытащены на свет.

Мартин работал тщательно и усердно: он старался добыть сведения о Тане Шмидт — судя по паспорту, она носила именно такую фамилию. На их счастье, все вещи Тани сохранились у Лизе, и Мартин их внимательно осмотрел.