Провинциальная история

Если бы девиц сманили из дому, подговорили бежать, дабы венчаться без благословения родительского, как оно бывает, то и научили бы, что с собою прихватить.

Ежи задумчиво разложил украшения, за которые не один десяток золотых монет выручить можно. Сами… определенно, сами ушли… пусть купцы и не верят. Но иного варианта просто нет.

Чужака не пустят собаки.

Да и в тереме, где все-то друг друга знают, заметят. Тогда выходит… нехорошо выходит.

Купцы стояли на пороге, тянули шеи, силясь разглядеть хоть что-то. Фрол Матвеевич шевелил густыми бровями.

— А… — Ежи заглянул и под кровать, что возвышалась на резных ножках. И балдахин имелся бархатный, с золотым шнуром. — Кто тут прибирается?

— Так… — Матвей Фролович задумался ненамного, но после крикнул. — Ганька!

И тотчас, будто из-под земли, возникла сухонькая благообразного вида старушка.

— Кто тут прибирается? — спросил купец уже тише.

— Так… Апрашка с Гулёнкою.

— Позовите, — Ежи потрогал кровать. Покрывало на ней, расшитое толстой золотой нитью, казалось тяжелым. А может… нет, дарить покрывало — как-то оно… не так.

Или запястья? Или отрез полотна… хотя сомнительно, чтобы ведьма шить взялась. Почему-то именно с иглою её Ежи совершенно не представлял.

В доме довольно. И посуды такой, которую ныне и в царском дворце вряд ли сыщешь. И… и выходит, что ничего-то подарить он не способен?

Девицы глядели на Ежи с интересом, правда, старательно скрывая оный от зоркого глаза старой ключницы.

— Когда последний раз убирались? — спросил Ежи строго.

— Так… — высокая Апрашка косу погладила. — С утреца прямо, как и заведено.

Вторая девица кивнула.

— Мели, полы мыли, — принялась перечислять Гулёнка, которая была ниже и конопатей. Конопушки обжили щеки её, лоб и шею, покрывая кожу густо.

— Платье убрали, — добавила Апрашка. — А то чего ему валяться?

— Так… тамочки, — она указала на кровать и пожаловалась.

— А убирать лучше надо, — не удержалась ключница. — Тогда и пылюки не будет…

— Стоп, — Ежи потер переносицу. — Платье где?

— Несите, — велел он.

И рубахи шелковые, и летники аксамитные, один темно-синий, другой темно-зеленый, оба богатые, шитые и нитью, и мелким скатным жемчугом.

— Басечкин! — воскликнул Фрол Матвеевич, за грудь хватаясь.