Птицеед

Все его невысказанные амбиции растоптаны.

Разумеется, он, как и другие его коллеги, поздравил Пноба. Даже смог выдавить из себя улыбку и проблеять нечто одобряюще-восхищенное, хотя на душе Птицы клевали. Аж сердце кровоточило.

А теперь они праздновали. Пноб пригласил их в Талицу, привел в «Берёзу», кормил и поил. Он сидел напротив Калеви — раскрасневшийся, весёлый, хохотавший над любой шуткой и травящий смешные байки. На две головы выше их всех, с широкими плечами и крепкими руками, гудел шмелем и колотил кулаком по столу так, что кружки, рюмки, да тарелки подпрыгивали, испуганно дребезжа.

Калеви слышал разговоры в университете. Мол, в молодости Пноб интересовался отнюдь не лепестками, да стебельками, а носил алый мундир. Служил в одной из гренадерских рот лорда-командующего и, вроде бы, даже участвовал в нескольких рейдах за Шельф, уничтожал ульи, истоптав немало троп Ила.

Калеви охотно бы поверил этим слухам. Уж про гренадерскую роту точно — благодаря росту Пноб вполне заслуживал почетного места в рядах славных «Рослых парней»[2] его милости.

Но… во всем остальном Пноб не походил на солдафона или отчаянного малого. Да. Крупный. И кулаки большие. Но, по мнению Калеви все, кто держал в руках ружья, орудовал штыком и махал шпагой, довольно тупые люди. Не ученые. А Пноб глупцом, приходиться это признать, не был.

— Эй! — Рево помахал пятерней перед пенсне Калеви. — Пиво скиснет. О чём задумался?

— Да я. Так… — пробормотал ботаник, сделав глоток, думая, что сегодня горечь не только в кружке, но и на душе.

Что он скажет жене? Пилить она его будет до конца месяца. И всем соседям расскажет, какой он неудачник.

— А я тебе говорил, что в «Морской деве» прекрасный ром.

— Так идем, — благодушно прищурился Пноб. — Возьмем лодку, переплывем в Кожаный сапог. Гуляем всю ночь! Я плачу в честь назначения.

— Вот, это дело! — обрадованно хлопнул в ладоши Рево и затем икнул. Он потянулся к треуголке, уронил ее под стол, выругался, шаря руками на полу.

— В следующий раз, — не согласился Танбаум.

Он залез в карман жилета, вытащил часы на цепочке, откинул крышку. — Без пятнадцати полночь уже. Время сов, а не людей.

— Слабак, — все же Рево сегодня перебрал и завтра будет стенать на похмелье и прятаться в библиотеке, в самом тёмном углу. Он нахлобучил треуголку на голову так, что съехал парик. Выругался. — Ну, а ты, друг?

Калеви хотел отказаться, время, действительно, было позднее, а отсюда до дома далековато, да и жена, наверное, волнуется. Не спит.