Птицы Великого леса

В оголённую спину кто-то воткнул нож, но Вячко не разжал объятий, только сильнее прижал к себе ребёнка.

Стерпев ещё несколько ударов, он выпустил Мстилава, уже только когда сама Гутрун вырвала его из рук.

– Сынок, сынок, – повторяла она лихорадочно.

Вячко оглянулся. Окно было проломано. Двое из скренорских воинов мертвы. Вячко, шатаясь, дошёл до пролома. Правая рука не слушалась, рядом с шеей кровоточила глубокая рана. Повезло, что выжил.

Он выглянул в окно. На земле лежал мужчина, не шевелился. Слишком крупный, чтобы это был Гармахис.

Вячко присел на полу рядом с окном, прикрыл голову руками. Виски ломило. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить боль и шум.

Мстислава окружили няньки и верные скренорские воины. Наконец Гутрун оставила сына, подошла к Вячко.

– За ним будет погоня.

– Уйдёт, – уверенно сказал он.

– Спасибо, Вячеслав.

Он поднял голову, удивлённо разглядывая Великую княгиню.

– Я сделаю всё, о чём ты просишь, – тихо произнёс Вячко. – Но отпусти чародеев из города.

– А ты, кажется, пригодишься живым мне, – Гутрун улыбалась одними уголками губ. – Деверь, моим детям нужен их дядя.

Вячко молчал. На мгновение показалось, что благодарность растопила сердце Гутрун, но губы её уже сжались в тонкую полоску, и она добавила сухо:

– А Великому князю нужен верный воевода.

Милош очнулся всё там же, на полу. Он подполз к Даре. За дверью звенело железо, трещала мебель. Он видел тени где-то в коридоре, слышал мужские голоса и крики.

Дара умирала. Нож был воткнут ей в живот. Так, чтобы мучилась она долго. Так, чтобы Гармахис насытился её утекающей жизнью. Точно как с Ярополком. Прежде, с Мирославой, он был осторожен и скрывал следы. Больше он не пытался спрятаться.

– Нет-нет, слышишь? Не смей.

Дара не могла поступить с ним, как Веся. Она не имела права уйти.

Милош потянул нить того стражника, что всё ещё была на его запястье, связал её со своей и обмотал вокруг пальцев Дары. И медленно, прикрывая рану ладонью, вытащил нож из плоти.

Брызнула сочная горячая кровь.

Милош вздохнул нарочито медленно.

– Давай, целитель ты или бабка-знахарка? – пробормотал он, но вместо своего голоса услышал ворчание Стжежимира.

И дальше он шил золотой нитью рану, протыкал кожу несуществующей иглой, в кромешной тьме клал стежки такие ладные, какие не снились и лучшей княжеской мастерице.

После немыслимо, мучительно долго он смотрел на свои окровавленные руки, они дрожали, как у пропойцы.