Легко позавтракав, он немного поупражнялся с мечом и в ожидании боя прилег передохнуть. Ближе к полудню двое стражников, надев на Решетова кандалы, вывели его из камеры и проводили к закрытой повозке, запряженной парой кайсанов. Воины пристегнули браслеты новоиспеченного гладиатора к замкам внутри тесного фургона и заперли дверь.
«М-да, возможность побега отменяется», – мрачно подумал Сергей в тот момент, когда повозка тронулась с места. Ехать пришлось совсем недолго – он помнил, что арена располагалась недалеко от дворца.
Еще на подъезде к месту первых в истории Тирантома гладиаторских боев Решетов услышал гул большого скопления людей. Стук копыт кайсанов стал отдаваться эхом, из чего он заключил, что повозка въезжает на окруженную толстыми стенами арену через арочный пролет. Кайсаны встали, дверь фургона отворилась, и те же стражники втащили узника в широкий коридор, располагавшийся в стене арены. Через пару минут они втолкнули Сергея в узкую комнату с решетчатым окном и сняли кандалы.
– Готовься, сомбарец, твой поединок будет первым. Ты выйдешь на арену сразу после обращения великого лорета к народу."
"Дверь с противным лязгом захлопнулась, и Седой, заметивший, что окно выходит прямо на арену, за которой поднимались ряды для зрителей, жадно припал к толстой решетке. Как он и предполагал, среди пришедших яблоку негде было упасть – трибуны в буквальном смысле забиты народом. Напротив окна камеры располагалась просторная, огороженная от остальных зрителей стеной и рядами стражи, роскошная ложа, располагавшаяся на самом верху стены.
Под ней, также отдельно от общих рядов, стояли устланные роскошными тканями диваны, на которых расположились зрители высшего сословия Тирана – разодетые, в отличие от простого народа и ремесленников, в богатые одежды. Зрительские ряды были ограждены от арены высокими толстыми решетками – по всей видимости, установленными совсем недавно, поскольку ранее Решетов их не замечал. Люди оживленно переговаривались, горячо обсуждая предстоящее мероприятие, и Сергей, как непосредственный его участник, почувствовал сначала отчуждение, а потом злость, клокотавшую в его груди, по отношению к этому сброду различных мастей, собравшемуся посмотреть, как люди будут убивать друг друга.
И это быдло еще будет решать и скандировать – кому жить, а кому умереть. Тьфу!
«Ты же сам все это придумал – полюбуйся на дело рук своих!» – эта мрачная мысль терзала сознание Решетова.
