Здесь все приняли его сбивчивый рассказ за бред – в последнее время парень частенько прикладывался к бутыли, но и наверняка опровергнуть его слова никто не мог – чего там только не может быть, в этом гиблом лесу…
«Бывал я в вашем гиблом лесу! – грустно подумал Седой. – Знать бы, в каком направлении летела „ужасная птица с человеком в глазу“».
– А не слышал ли кто о поселении людей, занимающихся (Сергей и сам не знал, чем они там занимаются)… чем-то странным… или неведомым для обитателей вашего мира?
Витаро почесал бороду и выразительно покачал головой:
– О таком я не слышал.
Быть может, в Тиране кто-то об этом и знает, ведь через этот город ежедневно проходят тысячи торговцев и путешественников… Кстати, – вновь резко сменил тему Витаро и с ревностью глянул на Седого, – как продвигается ваше обучение с Миланой? Я вижу, ты уже практически свободно общаешься на нашем языке. Не пора ли перейти к другим видам обучения, ведь с мечом и луком ты, как я понял, незнаком?
– Мы уже почти закончили, остались кое-какие недочеты, но с этим мы в ближайшее время разберемся, – неловко улыбнулся Седой владельцу замка.
– Ну и славно! – дыхнув на Сергея перегаром, потер руки Витаро, и внезапно глаза его потемнели. – А потом мы займемся местью за гибель Киры!
«Эх, Милана…» – мысленно вздохнул Седой.
…В процессе обучения учительница и ученик, уже практически понимавшие друг друга с полуслова, все более сближались. Решетов наслаждался каждым моментом, проведенным с дочерью Витаро.
Он с восхищением наблюдал за тем, как девушка натягивает воображаемый лук; как, взяв в руки мотыгу, изображает трудящегося в поле; как растянувшись на траве и раскинув руки, изображает сладкий сон. Любовался ее милым лицом, воспроизводящим удивление, страх, негодование. Но больше всего его прельщала ее открытая милая улыбка; ее алые, чуть припухлые губы, которые Сергею так хотелось поцеловать. Заглянув в свое сердце, Седой осознал, что еще ни одна женщина не вызывала в нем подобных чувств.
Однажды, когда на закате они сидели на берегу небольшой речушки и любовались Катиром, спутником планеты, озаренным лучами заходящего Зетро (так здесь именовали Солнце), он наконец осмелился напомнить ей об определении еще одного чувства, сильного настолько, что его никак нельзя обойти стороной.
– О каком чувстве ты спрашиваешь? – словно предвидя ответ, робко спросила Милана.
Вместо ответа Седой осторожно взял руку девушки и приложил ее к своей груди.
