Путь серебра

– Попроси ее, – предложил Хельги, – и если она пожелает…

Он был бы доволен, если бы Брюнхильд ответила отказом, но, зная ее, этого не ждал. Опасность воодушевляла Брюнхильд, и князь ётунов не заставит ее отступить, обнаружить робость на вершине Святой горы, перед глазами людей и богов. Хельги и гордился отвагой своей дочери, и досадовал на нее.

Амунд тоже это знал и потому, направляясь к трем женщинам в белой одежде, имел вид сдержанного довольства.

Когда Брюнхильд встретила его взгляд, сердце ее словно оторвалось и покатилось вниз, в придачу ухая, как сова, улетающая в темноту густого леса.

Князь плеснецкий держался с невозмутимым достоинством, но в глазах его Брюнхильд видела послание, предназначенное ей одной.

– С позволения твоего отца, – начал он, поклонившись всем трем, – прошу тебя, госпожа Брюнхильд, помочь мне в моем деле. У меня нет валькирии, что помогла бы мне обратиться к богам, и я хочу, чтобы ты держала чашу.

Он повернулся и показал на Хавлота, стоявшего среди волынцев с серебряной чашей в руках.

Брюнхильд тоже взглянула туда. Чаша была довольно большой, широкой, на низкой устойчивой ножке. На боках ее виднелся позолоченный чеканный узор – сетка из побегов и цветов.

– Эта чаша из твоей добычи? – понизив голос, спросила Брюнхильд.

– Нетрудно догадаться об этом. Я сам выбрал одну из лучших, такую, с какой и сама Фрейя не постыдилась бы появиться. Прошу. – Амунд двинул рукой, будто открывая ей путь.

Брюнхильд взглянула на Хельги: на лице его лежала тень скрытого недовольства, но он не подал ей никакого знака.

И Брюнхильд направилась к Хавлоту. Просьба Амунда польстила ей, и она уже видела себя с этой чашей в руках – белую и золотую, будто богиня в одежде из облаков и солнца. Она и Амунд на площадке Святой горы, будто боги на вершине мира…

Хавлот с поклоном передал ей чашу и отступил. Его продолговатое лицо с крупным носом имело тревожное выражение, выдавая истинные чувства волынцев – они не хуже других понимали, что кияне к ним настроены недружелюбно.

Но тем яснее выступало спокойствие Амунда – он был словно утес, о который разобьются волны людских тревог.

Удар в бычий лоб Амунд нанес так легко и привычно, будто раскалывал яйцо. Священного молота чужаку, конечно, не дали, но обух его секиры с искусным золотым узором послужил не хуже. Да он мог бы и кулаком управиться, подумалось Брюнхильд. Мысль о его силе ее не пугала, а скорее будоражила и возбуждала.