Путь серебра

От меча сейчас толку не было, скрам на поясе оказался зажат телом врага, а Хомячья Морда навалился всем весом и давил, пытаясь приблизить нож к голове Амунда. Хорошо хоть, ему мешала раненая левая рука. И все-таки конец клинка медленно приближался к лицу. На всю свою легендарно долгую жизнь Амунд запомнил этот миг, растянувшийся в бесконечность, – темное лезвие ножа, грязные жилистые пальцы, сжатые на желтовато-белой костяной рукояти, запах пыли, дубленой кожи, растоптанной полыни и чужого застарелого пота, злая ухмылка, заслонившая небо.

Байсар уже видел, как нож входит в синий шайтанов глаз. Даже сейчас вместо страха в глазах этих отражалось сосредоточенное упорство. Чужак долго не сможет его удерживать – это никому не под силу, – и Байсар уже торжествовал… Как вдруг что-то острое и очень холодное глубоко вонзилось ему в живот.

Эта улыбка злого торжества придала Амунду новых сил. Напрягшись, он совсем чуть-чуть отжал назад нож и высвободил левую руку, приняв вес на предплечье правой.

Долго он бы так не продержался, но долго было и не надо. Надо было ровно столько, чтобы нащупать в голенище персидского сапога кривой персидский же нож и загнать острое, как звездный свет, булатное лезвие под край сдвинувшегося наверх панциря. Загнать и провернуть."

"Буртас взвыл от боли. Амунд столкнул его с себя и встал на колени. Дыхание тяжело вырывалось из запаленной глотки, но он знал, что дело еще не закончено.

И откладывать было нельзя ни на один лишний вдох.

Подхватив с земли меч, он встал на ноги, концом клинка откинул сетку бармицы и одним ударом, с двух рук, снес противнику голову. Несколько раз глубоко вздохнул, поднял меч к лицу и провел языком по плоскости клинка, слизывая кровь противника и утверждая свое вырванное в единоборстве право остаться в мире живых.

Затем выпрямился, держа окровавленный меч в одной руке, а отрубленную голову в другой, и потряс ими, показывая сначала русам, облепившим стену из лодий, потом темной туче буртасов.

В ушах шумела кровь, собственное дыхание оглушало, так что восторженных воплей сотни глоток, уже охрипших за время поединка, Амунд не слышал. Он судорожно сглатывал, в горле пересохло, на языке ощущался вкус чужой крови.

Буртасы молчали. Так же молча сперва Илехмет-бий развернул коня и поскакал прочь, за ним другие – пока все конные не скрылись из вида.