Путешественница

 — Потому и мечтаю, как все нормальные люди. Это ведь не вредит лечению?

Я осталась в его комнате до утра. Было тихо, и мы не нарушили ночного молчания Лаллиброха. Кровать была узкой, мы едва умещались на ней вдвоем, но не пытались найти более удобное положение, принимая во внимание рану Джейми.

Ночь объяла усадьбу. В камине потрескивал огонь, за окном шептал ветер, и куст стучался об оконницу, упорно добиваясь нашего внимания, как настойчивый любовник.

— Ты поняла меня, когда я рассказывал? — перед рассветом Джейми снова заговорил о Лаогере.

 — Представляешь, что это такое — выбиваться из сил, пытаясь понять, что делаешь не так, и все равно терпеть крах?

— Представляю… Я знаю, Джейми, — поправилась я, думая о Фрэнке.

— Да… я тоже думал, что знаешь.

Он тронул мои волосы.

— А через время опять стать человеком. Опять делать все что хочешь, говорить что думаешь, не обращая внимания, заденет это кого-то или нет.

— Опять искренне признаваться в любви…

Невольно я нашла его плечо во мраке ночи и умостилась там, уткнувшись носом в сильное тело Джейми.

— Знаешь, мне так долго приходилось быть кем-то, выдавать себя за другого… — Я услышала хруст накрахмаленной сорочки. — Быть дядюшкой Джейми для малышей Дженни. Братом и другом для нее и Эуона-старшего. Фергюс и арендаторы величали меня милордом, сэром, мистером — официальное лицо, господин. Каторжники и заключенные Ардсмьюира звали меня Макдью.

В Хэлуотере меня знали как Маккензи. Для посетителей типографии я был печатником Александром Малькольмом. Ну а в доках — Джейми Рой, разумеется.

Он гладил мои волосы, наслаждаясь тем, как они струятся под рукой. Потом едва слышно проговорил:

— А сейчас, в этой комнате, в этой тьме, когда ты со мной… я безымянный.

Я подняла голову с его плеча, ловя губами его губы.

Джейми не нуждался в заверениях в моей искренности.

Разумеется, микробы восемнадцатого века спасовали перед новейшими антибиотиками двадцатого века.

Они убрались восвояси, забрав с собой горячку. А если говорить серьезно, в течение суток лихорадка прекратилась, а рана больше не была воспаленной, разве слегка красноватой, да оставалось немного гноя.

Спустя четыре дня можно было смело накладывать повязку, пропитанную мазью, и ждать окончательного выздоровления. Проделав эту нехитрую операцию, я отправилась наверх, к себе.