Рад, почти счастлив…

От работы тошнит, от жары тошнит… Я уж думаю: пойти что ли, рисовать поучиться? Или петь? Помнишь, я в детстве пел в хоре?

Сознавая формальность своих советов, сердцем чувствуя отчаянное положение друга, он предпринял иррациональный, но всё же, обладающий внутренней логикой шаг. Взял у бабушки молитвенник и – за Андрея – прочёл с форзаца стих Богородице. Андрей любил Богородицу. Нестабильно, чередуя раскаяние с претензиями, он всё же сознавал своё Православие, и Иван ему в этом завидовал. Во всяком случае, он надеялся: прочитать за Андрея молитву – не пустое дело.

Накрытый своей благополучной жизнью, совершенно ею придавленный, Иван попытался понять парадокс и пришёл к выводу: наверное, потому так происходит, что в ясную погоду человеку видно, что в действительности это за зверь – жизнь. А когда штормит, тебе не до обобщений. Ты просто борешься со штормом, побеждаешь – и счастлив.

Но нет, и шторма ему не хотелось. Как-то безвыходно, сунув в карман ветровки складной нож и пакет, он бродил по душистому предосеннему лесу.

В густом аромате мелькали то семейка опят, то подберёзовик. Приняв дары, Иван возвращался и с полным пакетом шёл к бабушке.

Однажды под утро ему приснился ясный, ветреный сон: по всей Руси, мимо заброшенных коровников, мимо пьяных деревень, он мчится, и чем древнее луга, тем легче на сердце. Как-то раз Иван уж ездил с бухты-барахты в глушь – подо Ржев, там без вести пропал его прадед. На лугу, в окружении перелесков, он устроил тогда привал. Бросил на траву куртку, лёг и минут через пять почувствовал, что весь состоит из природы.

Как будто всё сложное содержимое вышло из него, и на освободившееся место зашли леса и луга. Как аквариум полон водой, так он оказался залит Иван-чаем, белыми и розовыми головками клевера, крупной ромашкой. Да, отличное, первозданное место досталось ему. Видимо, людям ещё не позволено было залетать в этот рай, только шмелям. И даже тот факт, что часть луга оказалась кем-то скошена, не нарушала красоты иллюзии. Мало ли что скошено! Может быть, само как-нибудь…

Как всегда в конце августа, Ольга Николаевна была растеряна, полна детских печалей об уходящем лете.

Три месяца оно напрасно грело землю, не послав ей ни любви, ни работы. С горя она села вязать сыну свитер.

– Ну как, побудете без меня? – спросил Иван.

– Мне уже всё равно, – объявила Ольга Николаевна. И Иван пошёл сообщить об отъезде остальным.

Бабушка надулась, дедушка примолк.

– Ну что вы обижаетесь! Три дня! – возмутился Иван.