Где-то далеко, на заднем фоне, лает и скулит Шарик, явно не понимая, чем это мы таким тут занимаемся.
А я не могу оторвать взгляда от лица Радужки.
Она открывает глаза.
Сердце перестает стучать.
У нее яркие, до боли ослепительные радужки, сейчас почти скрытые за гипнотической темнотой зрачков.
Радужка смотрит на меня, растерянно и выжидательно. И, наверно, надо что-то сделать… Но я не могу. В ступоре! Загипнотизировала!
Кажется, вечность готов простоять вот так, держа ее в руках.
Это же… Это же высший кайф.
Запредельный.
Так я думаю ровно до того момента, пока она не раскрывает губы:
— Не тормози, Сомик…
Сначала мне кажется, что словил слуховую галлюцинацию. Ну а чего? Запросто. Так по башке ебнула…
Моргаю, пытаясь прийти в себя, но Радужка опять бьет. И опять четко в голову.
Контрольным.
— Ну? Ты победил! Гад. Сволочь. Хочу тебя. Не могу больше.
Серией! Серией контрольных, мать его! Разносит мой череп к чертям!
Потому что все, что я творю дальше, происходит без участия мозга.
Шаг — сжать сильнее, подбросить за упругую попку себе на бедра, заставляя обхватить себя ногами. Взгляд четко в глаза. Расширенные зрачки, ставшие еще глубже от моей резкости. Каа-а-айф… Правда, что ли? Да? Да, Радужка?
“Да”, — говорит она взглядом, прикусывая нижнюю губу, словно показывая, где хочет, чтоб трогал. И я выполняю ее пожелание. Я любое ее пожелание выполню сейчас.
“Да”, — говорит она судорожным вздохом, когда отрываюсь от сладких губ, делаю шаг назад, в дом, умудряясь придержать ногой рвущегося за нами Шарика и захлопнуть дверь прямо перед любопытной мордой.
“Да”, — говорит она тихим стоном, когда, не выдерживая, прижимаюсь жадными губами к шее, еле терпя, чтоб не прикусить, не дать почувствовать, до какой степени все тонко, остро сейчас.
Выдержки хватает только до дивана ее донести и мягко опрокинуть спиной на подушки.
Я еще умудрясь замереть на полмгновения, охватывая распростертую передо мной девчонку взглядом, чтоб запомнить, запечатлеть в памяти этот миг.
Эту грань, которой скоро не будет.
Но Радужке даже это промедление не нравится. Она вздыхает и тянет молнию черной толстовки вниз.
Я слепну.
Контраст черной грубой ткани и ее нежной кожи, не скованной вообще ничем больше, ни майкой, ни бельем, охренителен!
Колени подрубает, падаю прямо на пол перед нею, кладу ладони на два небольших, нежных до безумия холмика, и тело прошивает электричеством, словно она меня к источнику питания подключила.
