Развод по-драконьи

Потом она узнала, что они с Ферхе разрешились от беремени в один день с разницей в несколько часов. Но сын Ферхе был сильнее ее сына на одну десятую магического потенциала.

Подумать только, одна десятая превратила Уле в высокомерную Тахулу, ее сына в вечную тень юного наследника, а их жизнь в ад. Всякий раз, встречая Ферхе в коридорах главного дворца, она читала в ее глазах приговор. Ферхе убьет Тахулу, а после убьет и ее сына.

Она заперлась, запряталась в стенах своего дворца. Лишь от одного человека спрятаться она не могла, от императора.

Первый год он смотрел на ее холодность сквозь пальцы, потом начал злиться, после, наконец, полюбил.

— Я должен был это сделать, такова воля отца-дракона! Выбрать сильнейшего сына, и сделать его мать императрицей, чтобы никто не смел сомневаться в его праве на престол. Ты должна понять!

— Я понимаю, — отвечала золотоволосая девочка внутри Тахулы. — Ты взял мою метку истинности и отдал ей. Ты свободен. Тебе больше ненужно приходить в мой дворец, боги не хотят, чтобы у нас родились дочери.

— Такова плата за дар! Предательство было моей платой, и я согласился, чтобы получить сильного сына!

Дни шли, и она перестала ненавидеть его так страстно, она стала пускать его в свою спальню, и вместе проводить дни, но сердце омертвело. Тогда как сердце императора билось для нее, ее собственное застыло, сломанными часами в ту секунду, когда Ферхе склонилась перед ней в реверансе.

Я проснулась в холодном поту. Что я увидела? Прошлое или собственные фантазии? И если фантазии, то почему они так похожи на прошлое.

Император действительно относился к Тахуле по-особенному, но метка… Она собственными глазами видела метку на руке императрицы. Мысль, что метку можно передать, как соль за обедом, прошлась холодком по спине.

«Нельзя, — оборвала ее улиточка. — Передать можно только сам знак, символ связи, а связь остается у тех, кому дана при рождении. Ее нельзя продать, подарить или уничтожить. Разве ты не знаешь об этом, Эль?»

Я положила руку на левое предплечье, вырисовывая пальцами императорскую азалию — символ рода Таш, уничтоженную моими собственными руками.

Так странно, метки давно нет, а пальцы чувствуют ее ребристый рисунок, ощущают теплоту. От ужаса я подскочила на кровати, нашарив на столе резное зеркальце, и тут же поднесла его к плечу.

Проклятый цветок расцвел на плече буйным цветом. Восемь лепестков, жемчужинка в сердцевине и едва уловимый розоватый цвет контура.

— Не может быть, — выдохнула в ужасе.