Ребёнок от босса. Научи меня любить (СИ)

Интересно, он заметил, как я на него пялюсь?!

— Если уж вы заговорили о царях, — отвечаю, взяв дрожащими руками ложку, — то до царя еду пробовали специальные люди, чтобы проверить, отправлена она или нет.

Сама не верю, что говорю это! Надо было промолчать, а не вступать с ним в беседу!

— Намекаешь на то, что я отравил еду, пока накладывал? — усмехается босс и усаживается за стол. — Думаешь, я настолько жестоко мог бы избавиться от раздражающей меня помощницы?

— Зато признались, что я вас раздражаю. Поставили точку, так сказать.

— Я это никогда и не скрывал.

Опускаю взгляд в тарелку, чтобы не смотреть на мужчину, от взгляда которого по позвоночнику не перестают бегать мурашки. Я даже салат с трудом проглатываю — настолько некомфортно мне есть в его присутствии.

— Взаимно, Глеб Викторович, — буркаю в ответ.

— Вот как? Учту, Александрова.

"Молчи, Инна, просто молчи!"

— Здесь кое-какие наработки по комплексу. Это то, что мы обговаривали с возможным заказчиком по телефону. Изучи после обеда.

Воронцов тянется к журнальному столу и берёт оттуда папку, затем протягивает мне и, к сожалению, когда я её забираю, случайно касаюсь пальцев босса.

Папка падает на стол, а я невольно отдёргиваю руку и тру об рубашку. Кожа горит в тех местах, что соприкоснулись с его кожей.

— Ладно хоть мыть не побежала, — хмуро комментирует Глеб Викторович, но при этом уголок его губ дёргается.

Он, что, подшучивает?

Это всё очень странно.

— Хорошо. Я изучу...

Дальше мы едим в полной тишине. Я стараюсь поскорее закончить с обедом, чтобы скрыться у себя в комнате.

Это просто невыносимо трудно — выдерживать его взгляд. А он смотрит. Постоянно. Вообще глаз не сводит. Лишь изредка хмурит брови, но всё же смотрит.

Я не понимаю, чего он уставился? Раздумывает, как поскорее меня уволить?

— Спасибо... за обед, — благодарю, поднявшись из-за стола. — Вы не против, если я изучу бумаги у себя?

— Как хочешь, — безразлично пожимает плечами.

И это безразличие так резко контрастирует с темнотой, которая снова заполняет его взгляд, когда я прохожу мимо, чтобы поставить грязные тарелки в посудомойку.

Он смотрит на мою грудь и ноги. И я уверена, что на ягодицы тоже, когда я поворачиваюсь к нему спиной, потому что они просто невероятно сильно горят. И этот огонь не утихает, пока я наконец не оказываюсь за закрытой дверью у себя в спальне, прижимая к груди папку с наработками.

Александрова прижимает к груди папку с документами и медленно проплывает мимо меня к выходу.