Мне даже больно дышать. Дышу через раз, полностью теряясь в синих, глубоких, как штормовой океан глазах.
— Брось, детка! — морщится Максим, кривя уголки губ, словно ему физически больно видеть мое заплаканное бледное лицо. — Давай только вот не будем из-за какой-то овц… — запинается, — фигни устраив…
— Фигни?!! — запальчиво перебиваю, бью с силой сжатым кулачком по мощной груди, обтянутой белой рубашкой. — Ты сказал какой-то фигни?!
От злости меня даже ведет в сторону. Я задыхаюсь, тяжело дыша.
Глаза Максима сужаются, и он без труда ловит мой вновь занесённый кулак, сжатый до такой степени, что костяшки пальцев побелели.
Он держит крепко за тонкое хрупкое запястье и опаляет дрожащие пальцы, сжатые в кулак, быстрыми пылкими поцелуями.
— Ну, ты же не думала, что у меня никогда не было? В свои-то двадцать шесть лет.
Беззвучно открываю рот, словно рыба, выброшенная на берег. Вместо того чтобы молить о прощении, он еще смеет шутить!
Почти взвиваюсь от бешенства. Оно клокочет, поднимаясь из самой глубины души и смешивается с болью, превращаясь в адский горько-прогорклый коктейль.
Все что мне хочется в этот момент, так это впиться ногтями в Максима и содрать высокомерное выражение с этого красивого мужественного лица.
Только вот почему-то вместо этих, на мой взгляд, заманчивых действий, из глаз неожиданно начинают бежать слезы, которые я не в силах остановить, а они все больше застилают глаза, размывая силуэт Максима.
Прямо в этот момент я отчетливо осознаю, что безумно дико ревную! Одна только мысль, что он ее трогал, проводил с ней время.
.. убивает меня!
Это что ни наесть — проклятая ревность. Впервые в моей жизни — это низменное чувство правит мной!"
"На мгновение становится страшно. Я никогда раньше не ревновала. Собственная беспомощность пугает до чертиков, сковывает мышцы. Ведь я понимаю, что это своего рода зависимость… зависимость от Садулаева Максима Мансуровича.
Максим заметно вздрагивает, когда замечает, как дрожит мой округлый подбородок, с которого скатываются крупные слезы, вниз на мою прикрытую рубашкой грудь.
Тяжело сглатывает.
— Мне больно! — почти стону, прикладывая ладонь к груди, там, где обливается сердце кровью. — Мне обидно, я чувствую себя униженной!
Облизываю солёные губы от слез.
На лице Максима на мгновение проступает очевидная мужская растерянность.
— Не прикасайся, — хватаюсь за эту эмоцию и вновь возобновляю попытки вырваться из плена пальцев, что так властно сжимают локоть.
