Рейнтри. Инферно

Он вышел, вонзился снова, потом еще. В ее голове вспыхнуло предупреждение, когда она осознала, что означает эта высокая температура, и Лорна сумела произнести:

Он выругался, протянул руку и резко распахнул ящик на ночном столике. Он порвал первый презерватив, надевая его на себя. Ругаясь еще яростнее, он замедлил движения, больше заботясь о втором. Когда тот был благополучно водружен, Данте вошел в нее снова, затем приостановился, прижав ее своим весом, и их напряженные тела вместе содрогнулись от облегчения.

Слезы скатывались по ее лицу. Это не было оргазмом, это было... чистое освобождение, как будто неумолимая боль внезапно исчезла. Это было завершение — не сексуальное, но какое-то более глубокое, словно некоторая часть ее самой отсутствовала и внезапно вернулась на место.

Она почувствовала себя наполненной, хотя не подозревала, насколько была пустой; почувствовала себя накормленной, хотя не знала, что была голодна.

Он приподнялся, поддерживая свой вес на руках и отодвигаясь, затем естественно двинулся вперед медленным, глубоким толчком.

— Не плачь, — бормотал он, целуя слезы на ее влажном лице.

— Я не плачу, — сказала она. — Это так.

Он произнес это таким тоном, будто понял, и возможно так оно и было. Он перехватил ее пристальный взгляд и удерживал его, двигаясь в ней, вызывая ее отклик и входя все глубже. Она одновременно была и расслаблена, и напряжена: расслаблена, потому что знала, что он не собирается оставлять ее, напряжена — от растущего удовольствия.

Это случилось быстрее, чем она считала возможным.

Вместо того, чтобы просто медленно воспарить вне пределов досягаемости, она молниеносно достигла мощных ощущений, ревущих во всем теле. Данте соскользнул со своей собственной цепи, задвигался быстро и глубоко, и последовал за ней.

Когда к Лорне вернулась способность дышать, она открыла глаза, и первым, что увидела, был огонь. Каждая свеча в комнате горела.

— Скажи, почему ты отвергала свой дар?

Ее голова покоилась на плече Данте, они лежали сплетенные друг с другом, только что оправившись от чувства такого опустошения, что в течение долгого времени ни один из них не мог разговаривать.

Вместо этого они медленно поглаживали друг друга, заменяя слова прикосновениями, даря подбадривание, уют и тихую радость.

Она вздохнула, впервые в жизни чувствуя небольшую отрешенность от недовольства своим детством.

— Думаю, ты уже знаешь. Это не новая история и не интересная.

— Возможно. Так или иначе, расскажи мне.