Река Хронос

Матильда, не дождавшись его, поднялась и приводила себя в порядок.

Они вернулись в лагерь экспедиции перед самым ужином, исцарапанные сеном, искусанные комарами, опасаясь, что остальные догадаются, а княгиня Ольга выгонит их из экспедиции, как тех легендарных студентов, которые были изгнаны из авдеевского рая лет пять назад, потому что «обесчестили экспедицию».

Но никто не заметил их прихода. Потому что еще час назад в экспедицию приехал сотский из той деревни, где Авдеев нанимал рабочих, и сказал, что в губернии объявили частичную мобилизацию.

После этого раскопки продолжались почти неделю, но всем стало ясно, что полевой сезон завершается. Чиновники беспокоились, что их разыскивают. Иорданский на следующее утро уехал в Белозерск, чтобы узнать новости. Профессор Авдеев, к глубокой обиде, обнаружил, что его верные ученики ставят сегодняшние политические дрязги выше интересов вечной истории. Выйдя на следующее утро на раскопки, Андрей долго сидел неподвижно на краю траншеи, размышляя о тех, кто находился далеко, и беспокоясь о них, потому что воображение рисовало ему страшные морские сражения у берегов Ялты, турецкие и австрийские дредноуты, обстреливающие крымские берега.

Потом он принялся за работу, ему повезло — он отыскал россыпь ржавых наконечников стрел, но эти наконечники говорили о сегодняшнем и вечном насилии, крови и жестокости войны. Он совершил непростительный для археолога проступок — засыпал эти ржавые железки землей и затоптал эту могилу. Никто не заметил варварства.

Вскоре пришла Тилли, которая принесла крынку холодного молока и кружку. Она знала, что Андрей любит молоко. Часто моргая, она смотрела на Андрея, потом набралась храбрости и прошептала, что он — ее избранник.

— Сегодня, — сказала она. — Я решилась. Я буду твоей. Сегодня. Прости меня, что я так плохо вела себя вчера.

Андрею не хотелось молока, но он выпил кружку под ее влюбленным взглядом.

— Наверное, надо будет уезжать, — сказал он.

— Я не могу думать об этом, — прошептала Тилли.

В раскоп спрыгнул палеограф Российский, увидел крынку и сказал:

— Вот хорошо. А то жара несусветная.

Трясущимися от злости руками Тилли налила ему в ту же кружку: палеограф не имел права вторгаться в мир ее мечтаний.

— Иорданский вернулся, — сказал Российский. — Теперь уже полная мобилизация.

— Это еще ничего не значит, — ответила Тилли с вызовом, будто мобилизацию Российский устроил ей назло.