В
этом мире порок есть добродетель, и добродетель есть порок"", — читая,
Антон, нет-нет, поглядывал на Мармеладыча и видел, как меняется его лицо,
испаряются сомнения, даже тень их скрывается в уголках глаз и исчезает совсем.
Как же он слушал! Антон, воодушевленный, чувствовал, как меняется его
собственный голос, очищается, исполняется силой. Он уже не читал, —
декламировал: — ""Дети, молодые люди и девицы, убежденные в тщетности
земных сокровищ, бегут от мира и его прелестей.
А мы добиваемся этих самых
вещей с такой ревностью, что если бы кто-нибудь увидел нас, то непременно
сказал бы, что мы сделались свиньями Эпикура. Перед людьми мы рассуждаем о
добродетелях, а в глубине наших сердец мы думаем вместе с циниками, что
физическое удовольствие есть наивысшее благо. Ах, какая я несчастная тварь! Что
я делаю здесь? Почему я все еще медлю и откладываю? Не видишь ли ты, что мир
переполнен нечистотой, нечестием и всякого рода беззаконием? Не видишь ли ты,
что глаза народов ослеплены, и сердца народов ожесточены? Не видишь ли ты, что
города и деревни отданы на расхищение разбойников и мародеров?.
. Ты, хотящий
хорошо жить: научись мудрости от муравья, от полевой мыши, от кузнечика и от
паука и помышляй о смерти и о том, что тебя ждет загробная жизнь. И если ты
пожелаешь научиться от них, ты будешь хорошо жить и будешь более мудрым, чем
оные немудрые мудрецы… ибо истинная мудрость заключается в памятовании о
смерти"", — Антон прервался, захлопнул книгу и тут заметил, как увлажнились
глаза Мармеладыча, прикрыв горько-соленой пеленой наплывшую изнутри вечность.
— Да, так все и
есть, — тяжело вздохнул старик, — так и живем, как скотинка несмышленая,
последняя своя помнить не умеем и не хотим. Слушай, — с надеждой взглянул он
вдруг на Антона, — а может быть и не католик этот фра, может из нашего монастыря?
— Нет, тут
никакой ошибки нет, — пожал плечами Антон и указал на обложку, — Вот, в
предисловии сказано, что был он настоятелем монастыря святого Марка,
генеральным викарием Тусканской конгрегации Доминиканского ордена, а после
смерти Лоренцо Медичи — и самым видным человеком во Флоренции.
— Что ж, —
Мармеладыч вытер тыльной стороной ладони глаза и закивал головой, — тут одно
верно: ин суд Божий, и ин суд человеческий.
